Чтение онлайн

Большой раздел в новиковском книжном репертуаре составляли научно-популярные труды, посвященные знаменитым западноевропейским путешественникам, открывателям и покорителям новых земель. Переведенные на русский язык М. И. Веревкиным «Всеобщее повествование о путешествиях» (1779–1781) и «История о странствиях вообще» (1782–1783) А. Ф. Прево д’Экзиля, записки первого исследователя реки Миссисипи Ж. Б. Боссю «Новые путешествия в Западную Индию» (1783) и жизнеописание «славного французского морехода» Ж. Кассара (1789) соединяли в себе увлекательность остросюжетного романа с огромной познавательной информацией о малоизвестных русскому читателю странах и народах. Авторы этих книг, воздавая должное отваге и предприимчивости мужественных землепроходцев, отнюдь не идеализировали отношения европейских пришельцев с аборигенами Африки, Азии и Америки. Вслед за Мармонтелем и его не менее известным современником, философом-гуманистом Г. Т. Рейналем, они осуждали алчность и слепой фанатизм колонизаторов, их невежество и жестокость.

Сходные мысли мы встречаем на страницах изданных Новиковым «Приготовлений к истории для детей» А. Л. Шлецера (1788) и снабженной обширным библиографическим аппаратом «Истории о знатнейших европейских государствах» И. Г. Рейхеля (1788). Русская цензура снисходительно смотрела на критику в адрес католицизма и иноземных королей, пока она не затрагивала основополагающих устоев христианской религии и монархической формы правления. Совсем иной прием встретила у официальных кругов России книга французского священника-вольнодумца К. Ф. Милло «Древняя и новая история» (1785), переведенная на русский язык учеником Новикова М. И. Багрянским и напечатанная иждивением Типографической компании. Просматривая по приказу Екатерины II новиковские издания, архиепископ Платон отнес это сочинение к числу наиболее вредных, так как нашел в нем «выражения для истинной религии оскорбительные и соблазнительные».

Как просветители, так и масоны уделяли особое внимание изучению разных форм государственного устройства, стремясь выработать собственную политическую программу. Характерно, что все они единодушно приняли теорию о договорном происхождении государства. В 1782 г. Новиков переиздал большим тиражом русский перевод «Рассуждения о начале и основании неравенства между людьми» Ж.-Ж. Руссо и горячо рекомендовал эту книгу своим соотечественникам, отмечая «убедительность и тонкость доводов… славного писателя и проницательнейшего философа» [118] . Неукоснительное соблюдение «естественных» законов, стоящих на страже разумной вольности, было, по мнению единомышленников Руссо, лучшей гарантией народного благосостояния. Любая попытка насильственно отменить или исказить эти законы неизбежно вела общество к анархии либо отдавала его во власть жестоким тиранам.

В «Истории о правлении древних республик» Ф. А. Тюрпена (1788), трактате И. С. Рижского «Политическое состояние Древнего Рима» (1787), книге А. де Гевары «Золотые часы государей» (1781–1782) русские вольнодумцы находили подтверждение справедливости руссоистских идей. Древний Восток и Античная Греция, республиканский Рим и подчинившая себе десятки народов Римская империя наглядно продемонстрировали потомкам преимущества и недостатки чуть ли не всех известных им политических систем: от ничем не замаскированной тирании до уравнительного «социализма» восставших рабов. Просветители и масоны по самой своей природе тяготели к «золотой» середине. Их идеалом была просвещенная монархия либо республика, возглавляемая мудрыми законодателями.

Сразу после переезда в Москву Новиков напечатал три фундаментальные работы итальянского, английского и русского юристов, аргументированно, с привлечением большого исторического материала доказывавших необходимость перехода всех стран к умеренным, конституционным формам правления. Судя по дошедшим до нас сведениям, новиковские книги быстро нашли своих адресатов. «Славным» политическим писателем называл Л. А. Муратори, автора «Рассуждения о благоденствии общенародном» (1780), рецензент его книги Г. Л. Брайко [119] . Не меньшей популярностью в разночинной среде и у фрондирующего дворянства пользовался трактат У. Блэкстона «Истолкование английских законов» в переводе С. Е. Десницкого и А. М. Брянцева (1780–1782). Подчеркнуто академический тон этого сочинения не скрыл от читателей активной неприязни ученого-юриста к абсолютизму. Издавая книгу Блэкстона собственным иждивением, Екатерина II не ожидала, что она станет опасным оружием в руках ее самых непримиримых идейных противников — А. Н. Радищева и Ф. В. Кречетов а [120] .

Либеральный камуфляж первых лет екатерининского царствования позволил Новикову беспрепятственно выпустить в свет курс лекций профессора-масона Я. И. Шнейдера «Рассуждения на Монтескиеву книгу „О разуме законов“» (1782), а шесть лет спустя — острый политический памфлет давнего корреспондента русской императрицы И. Г. Циммермана «Народная гордость». Яркое выступление немецкого просветителя против национальной ограниченности и шовинизма несомненно встретило сочувственный отклик у русских читателей. Не мнимое благородство происхождения, не торжество грубой силы, а только успехи наук и искусств, гуманное и справедливое правление могли служить, по их мнению, законным основанием для патриотического чувства. «Я почитаю за республиканца, — писал Циммерман, — такого человека, который всему предпочитает любовь к своему Отечеству, законам и безмерную имеет ненависть к деспотизму» [121] . Эта формулировка гражданских добродетелей была настолько емкой и привлекательной для каждого просвещенного человека, что сама Екатерина II в письме Циммерману от 29 января 1789 г. поспешила объявить себя «республиканкой» [122] . Прошли четыре года, и Новикову пришлось открещиваться перед грозным Шешковским от этой «мерзкой книги» и делать вид, будто бы он никогда не имел о ней никакого представления. Трудно поверить его словам, вспомнив сколь горячо рекомендовались на страницах «Московских ведомостей» философские рассуждения Циммермана [123] . Французская революция внесла серьезные коррективы в политику русского правительства.

Судя по характеру вопросов Шешковского, издание книги Циммермана, напечатанной без указания фамилии автора, притом в переводе с французского языка, первоначально инкриминировалось Новикову как одно из тягчайших преступлений. Дальнейшее следствие показало полную несостоятельность попыток обвинить издателя в сочувствии якобинцам, и Екатерина, как не раз уже бывало, постаралась забыть этот досадный для нее эпизод.

Поиски позитивной политической программы не ограничились у Новикова изданием сочинений историков и юристов. Воздавая должное мудрым законодателям прошлого, он понимал, как далеки были от идеала рабовладельческие республики и могущественные империи, где по прихоти судьбы на смену просвещенному монарху приходил жестокий деспот. Царство разума и добра казалось недостижимым в реальной действительности, и все-таки воображение мыслителей упорно искало пути к раскрепощению духовных и производительных сил общества. За четверть века своей издательской деятельности Новиков напечатал полтора десятка социально-философских утопий. Самыми интересными среди них по праву следует признать аллегорическую повесть немецкого писателя-масона Г. В. Бериша «Путешествие добродетели» (1782) и вымышленное жизнеописание афинского сенатора «Аристид, или Истинный патриот» (1785). Политические идеалы авторов этих книг на первый взгляд не отличались особой оригинальностью. Страстные филиппики против деспотизма, хвалы просвещенной монархии и «святой вольности» давно уже стали привычными русским читателям. Своеобразие общественной позиции Бериша и его анонимного единомышленника проявилось прежде всего в их отношении к официальной религии. Как истинные масоны, они гневно ополчились против двух самых страшных врагов человечества — атеизма и суеверия. Проповедь «внутренней» церкви и единобожия, нападки на алчных и невежественных «жрецов» явно пришлись не по нраву духовным цензорам. Екатерина не запретила «Аристида», как предлагал архиепископ Платон, однако стремление неизвестного автора противопоставить тружеников-крестьян тунеядцам в коронах и рясах едва ли осталось незамеченным властями и читателями [124] . «Человек, полезнейший в государстве, — писал философ-масон, — есть тот, который вместо одного произведет два колоса… Ты не сыщешь в целом свете единого земледельца, который бы когда-нибудь вредил своему Отечеству своими трудами, а тысячи государей, полководцев и жертвоприносителей обагрили мир своим примером и обременили своими действиями» [125] . Не удивительно, что человек столь радикальных взглядов в принципе признавал за народом право изгонять дурных царей.

Положение крестьянства и «умеренность» правления были основными критериями при оценке благосостояния той или иной страны в изданной Новиковым книге Л. А. Караччоли «Путешествие Разума в европейские области» (1783). «Порабощение (т. е. крепостное право — И. М.), — писал итальянский философ, — бывает источник скудности. Истребляя ревнование, оно истребляет земледелие и торговлю» [126] . Крепостническая Польша и нищая Испания, где еще не угасли костры инквизиции, кровожадные турецкие янычары и легкомысленный Людвиг XVI произвели на путешественника Люцидора удручающее впечатление. Только на севере Европы и среди Альпийских гор сохранились еще «оазисы» вольности: Швеция и Швейцария, населенные свободными от крепостной зависимости, богатыми и трудолюбивыми крестьянами. Отправляясь в Петербург, герой мечтал о встрече с просвещенной императрицей, даровавшей своему народу мудрые законы. Путешествие по России заставило его умерить первоначальные восторги. Русский перевод беседы Люцидора с екатерининскими министрами изобиловал странными многоточиями, которые заменили по цензурным соображениям резкие высказывания итальянского гостя против крепостничества и фаворитизма [127] .

Негативная критика отдельных пороков русской государственной системы давно уже стала для Новикова пройденным этапом. Утратив надежду на благотворные реформы «свыше», он обратился к самостоятельным поискам панацеи, которая могла бы исцелить социальные язвы его Отечества. В 1783 г. Новиков напечатал книгу немецкого ученого-экономиста Ф. В. Таубе «История о аглинской торговле, манифактурах, селениях и мореплавании». Последняя глава этого серьезного, хорошо документированного исследования была посвящена анализу причин, побудивших северо-американские колонии к войне за независимость. Все собранные педантичным ученым факты явно свидетельствовали в пользу повстанцев, однако он не мог и не хотел признать за ними права на бунт против законной власти. Насильственные методы борьбы с социальным злом в корне противоречили идеологии умеренных просветителей, а тем более учению масонов. Жестокие преследования властями деспотического государства инакомыслящих открывали перед жертвами произвола иной, менее радикальный путь к спасению. Именно его и избрал герой повести Ж. П. Рабо Сент-Этьена «Торжество немилосердия» (1782), несчастный гугенот, бежавший из своего Отечества. Для гуманиста и патриота Новикова и «бунт» и эмиграция были принципиально неприемлемы. Оставалось только мечтать о мирном преобразовании русского общества путем нравственного перевоспитания каждого из его сограждан.

Большая часть философской литературы, изданной Новиковым, была посвящена этическим проблемам, вопросам личной и общественной нравственности. Выросшему в патриархальной семье убежденному масону атеизм представлялся несовместимым с высокими моральными принципами. Стремление обратить на истинный путь «заблудшие души» побудило Новикова издать «Рассуждение против атеистов и неутралистов» Г. Греция (1781) и апологию христианству Эразма Роттердамского «Христианин воин Христов и победоносное его оружие» (1783). Ополчаясь против безбожия, философы-гуманисты апеллировали не только к чувству, но и к разуму человека.

Категорически не преемля атеизм, Новиков сохранял независимость суждений, широту взглядов, уважение к мнению инакомыслящих. Идеологическая неоднородность русского масонства XVIII в. оставляла определенный простор для философской и политической полемики. Столкновения мистиков и деистов, консерваторов и фрондеров нашли отражение в новиковском книжном репертуаре. Признавая за каждым человеком право печатать книги по собственному выбору, Новиков явно предпочитал умеренность и терпимость слепому фанатизму «пустосвятов». Эту позицию просвещенных идеалистов четко сформулировал герой нравоучительной повести Вольтера «Энни, или Мудрец и Атеист». «Безбожие и суеверие, — утверждал он, — суть два полюса земли, исполненные смятения и ужаса; малейшая область добродетели лежит между сими полюсами» [128] .