Чтение онлайн

Из всех детей одному Григгу досталась отдельная спальня. Сестер это всегда возмущало. Комнатка была такой тесной, что едва поместилась кровать, а комод пришлось поставить в коридоре. Зато она принадлежала только ему. Наклонный потолок, единственное окно; обои с желтыми бутонами роз выбирала Амелия, жившая здесь до появления Григга. Будь он девочкой, комнату оставили бы ей.

На ветру ветки барабанили в стекло, словно пальцы, но Амелию это, конечно, не испугало бы. Григг часто лежал в темноте, один, прислушиваясь к скрипу дерева и стуку. Из коридора доносился смех сестер. Он даже без слов различал, когда смеется Амелия, когда Бьянка и когда Кэт. Григг догадывался, что сестры обсуждают мальчиков, а на эту тему ничего приятного они не говорили.

— Девочки, а ну-ка спать, — кричала снизу мать. Она часто играла на пианино, когда дети уже лежали в кроватях; заглушают ее любимого Скотта Джоплина — значит, расшумелись.

Девочки замолкали ненадолго, а то и вовсе не обращали внимания. Поодиночке они были управляемы. Вместе — не очень.

Отец совершенно перед ними терялся. Они терпеть не могли запах его трубки, поэтому он курил только в сарае. Они терпеть не могли спорт, поэтому он уходил в машину и слушал матчи по радио. Когда им нужны были деньги, они заигрывали, поправляли ему галстук, целовали в щеку, пока отец, беспомощный, словно котенок, не доставал из заднего кармана бумажник. Однажды Григг попробовал то же самое: захлопал тяжелыми ресницами и надул губы. Кэт хохотала так, что подавилась арахисом и чуть не задохнулась. Амелия слышала о таком случае — что бы стал делать Григг?

Над Григгом всегда смеялись. Из первоклассников ни один мальчик так не прыгал в классики, но и это не принесло ему уважения.

Однажды, когда Григг был в пятом классе, после завтрака его подозвал отец.

— Пошли со мной на задний двор, — тихо сказал он. — И не говори девчонкам.

«Задним двором» называлась маленькая комната, которую отец оборудовал для себя в старом сарае. Без приглашения туда было не попасть: на двери висел замок. Внутри стояло клетчатое кресло «Ленивец», которое мать Григга ненавидела и не потерпела бы в доме. В старом пластиковом лотке постоянно пополнялся запас «Ред Хотс». Григг не очень любил «Ред Хотс», но ел, если давали: все-таки конфеты. Он обрадовался, что отец не позвал девчонок и даже запретил им рассказывать. Непросто сохранить что-то в секрете от трех старших сестер, всем своим видом показывая, что секрет есть, но Григг обучался у настоящих мастеров, то есть у самих девочек.

Григг отправился в сарай. Отец ждал его с сигаретой. Сарай был без окон, темный, даже при включенной лампе; в воздухе висел густой дым, но о пассивном курении тогда никто не знал и потому не беспокоился. Лампа на гибкой ножке горела ослепительно ярко, как для допроса. Отец сидел в «Ленивце» со стопкой журналов на коленях.

— Только для мальчиков, — сказал он. — Совершенно секретно. Понял?

Григг уселся на перевернутый ящик для яблок, и отец дал ему один журнал. На обложке была женщина в нижнем белье. Черные волосы разметались по лицу длинными, буйными локонами. Глаза широко распахнуты. Золотистый лифчик еле удерживает огромные груди.

Но лучше всего, несравнимо лучше, было существо, расстегивавшее лифчик. С восемью щупальцами и туловищем, похожим на банку от кока-колы. Синего цвета. И лицо у него — какой талант нужен, чтобы так эмоционально изобразить эту примитивную тварь! — было голодное.

В тот день Григг стал читателем.

Скоро он узнал:

От Артура Ч. Кларка — что «искусством невозможно наслаждаться, если подходить к нему без любви».

От Теодора Старджона — что «иногда жить в мире становится слишком сложно, и человеку приходится вроде как отвернуться от него, чтобы отдохнуть».

От Филипа К. Дика — что «по меньшей мере, половины исторических личностей никогда не существовало» и что «подделать можно все».

Больше всего в научной фантастике Григга привлекало то, что здесь он не был ни один, ни с девчонками. Окажись этот мир чисто мужским, как Григг решил поначалу, с годами он бы к этому миру остыл.

Его первым любимым автором стал Эндрю Норт. Позже он узнал, что Эндрю Норт — псевдоним Андре Нортона. Еще позже — что Андре Нортон женщина.

Все это Григг оставил при себе, думая, что нам будет неинтересно.

— Сначала я влюбился как раз в эти книги с ракетами на корешке, — вот что он сказал. — Первая любовь никогда не забывается, правда?

— Правда, — ответила Сильвия. — Никогда.

— Разве что иногда, — сказала Бернадетта.

— С Джослин я познакомился на конференции по фантастике, — сообщил нам Григг.

Мы все повернулись к Джослин. Возможно, одна или две из нас разинули рот. Мы бы в жизни не заподозрили, что она читает фантастику. Джослин ни словом об этом не обмолвилась. Она не ходила на последние «Звездные войны» и не стояла в очереди за билетами на старые.

— О господи. — Джослин раздраженно отмахнулась. — Не слушайте его. Я приехала на встречу собаководов. В тот же отель.

Вечер едва начался, а от нас скрывали уже вторую историю.

Почти год назад Джослин отправилась в Стоктон на ежегодную встречу Клуба охотничьих собак Инлэнд-Эмпайр [37] . По случаю целых выходных без собачьей шерсти (вообще-то у риджбеков волос сидит на редкость крепко, это одно из их многочисленных достоинств) Джослин набрала черных вещей. Она ходила в черном кардигане поверх черного стеклярусного жилета. В черных брюках и черных носках. Она побывала на семинарах «Гончие: что в них особенного?» и «Укрощение строптивого зверя: новые методики коррекции агрессивного поведения». (Жаль, что не «укрощение строптивой». Вот был бы семинар!)

В те же выходные в том же отеле проходила конференция по фантастике «Вестернэссекон». В конференц-залах на нижних этажах собирались поклонники фантастики, обсуждали книги, оплакивали погибшие или умирающие сериалы. Были семинары «Почему мы любили старую Баффи?», «Последняя граница: экспансионизм в межгалактическом масштабе» и «Санта-Клаус: бог или дьявол?».

Когда Джослин поднималась из фойе к себе в номер, на семнадцатый этаж, в лифт вошел мужчина. Не то чтобы молодой, но заметно моложе нее; быстро растущая категория. Не обнаружив ничего примечательного, Джослин сразу о нем забыла.

За мужчиной последовали три девушки. Все с цепочками в носу и шипастыми браслетами на запястьях. В ушах — металлические кольца, будто их пометили экологи и выпустили на свободу. Лица напудрены, словно мелом, руки скрещены на груди шипами кверху. Мужчина нажал кнопку двенадцатого этажа, одна из девушек — восьмого.

Лифт снова остановился, вошли еще люди. Дверь уже закрывалась, но кто-то распахнул ее снаружи, и втиснулись новые пассажиры. Джослин прижали к задней стенке. Одна из девушек зацепилась шипами за свитер Джослин и сделала затяжку. Кто-то наступил ей на ногу и не заметил; она выдернула ногу, но извинений так и не услышала. Лифт остановился еще раз.

— Места нет! — громко сказал кто-то у выхода, и дверь закрылась.

На белолицей девушке справа от Джослин был такой же красный собачий ошейник, как у Сахары для торжественных случаев.

— У меня тоже есть такой ошейник, — сказала Джослин.

Это показалось ей дружеским жестом, своего рода спасательным кругом. Она старалась забыть, что притиснута к стене лифта. Джослин не страдала клаустрофобией, но ее не каждый день так сдавливали; она задышала часто и слабо.

Девушка не ответила. А Джослин ждала, ей вдруг стало обидно. Чем она провинилась? Возраст? Одежда? Значок «Мы с собакой в одной упряжке»? На восьмом этаже все вышли, кроме Джослин и не то чтобы молодого, но моложе нее мужчины. Джослин шагнула вперед, подцепила петлю с изнанки, попыталась вытянуть. Лифт двинулся дальше.