Чтение онлайн

— Ах, мой дорогой, сколько в тебе этого восточного снобизма, — проворковала Карлотта, с любовью погладив плечо мужа.

— Я и есть сноб, — отозвался Джеймс и поцеловал ее в губы.

Сильвия отвела взгляд в сторону от милующейся пары и от Адриенны тоже. После длительного — слишком длительного — сексуального воздержания они с Адриенной в последнее время старались чаще любить друг друга, но что-то в их паре разладилось. Их ласкам не хватало прежней непринужденности и трепетного восторга, они уже не приносили удовлетворения, как раньше, в молодые годы. Сильвия никак не могла понять почему. Ведь после стольких лет вместе интимная близость должна была по крайней мере удовлетворять обеих. Казалось, плотские потребности Адриенны изменились, и Сильвия уже не знала, чем ублажать подругу; интуиция подсказывала ей, что Адриенна, наверное, не прочь попробовать что-то новое, но сама Сильвия не имела ни сил, ни склонности к экспериментам. Правда, невралгия куда меньше досаждала ей, зато усилились мигрени, и в последнее время ее месячные тянулись чуть ли не неделями, из-за чего она испытывала слабость и сонливость. Лучшим противоядием от этой напасти по-прежнему были прогулки на свежем воздухе, работа в саду и колка дров в Ле Дезере или Рокфуэне.

Но сегодня Сильвия не желала думать о своих горестях. Сегодня она хотела наслаждаться дружбой и с детства знакомыми блюдами.

— Ты ждешь нового решения суда в Америке? — Вопрос Карлотты вырвал Сильвию из грустных дум.

— Да, — встрепенулась она, — судья Вулси недавно слушал дело «Улисса» и взял неделю на размышление.

— Вулси — достойный человек, — сказал Джеймс. — Я слушал курс его лекций в Колумбийском университете. И еще тогда восхищался, как непредвзято и либерально он мыслит, и при этом без капли безразличия. Он вынесет правильное решение.

— А сама ты что думаешь? — Вот и правильно, вот и хорошо, что трудный вопрос исходит от ее старинной подруги.

— Разумеется, я желаю книге успеха. Если судья Вулси вынесет решение в пользу «Улисса», откроются двери и для других. Для Дэвида Герберта Лоуренса, например. И для Рэдклифф Холл[142]. И для этого молодого парня Генри Миллера, он теперь частенько заглядывает ко мне в лавку.

— Вот я удивлюсь, если запрет не снимут, — заметила Карлотта. — Сейчас вся их истерика с цензурой времен 1921-го положительно выглядит дикостью.

Сильвия кивнула.

— «Улисса» уже много лет как не изымают на таможне. Представляешь, Моррис Эрнст, юрист Беннета Серфа, даже самолично посетил Нью-Йоркское таможенное управление потребовать, чтобы экземпляр моего издания конфисковали. Ему нужен был прецедент, позволяющий возобновить судебное разбирательство.

— Этот, что ли? — С притворным недовольством нахмурив брови, Адриенна взяла первый попавшийся под руку томик в бумажной обложке, изображая бдительного таможенника в разговоре с адвокатом Эрнстом, — такое маленькое представление она частенько разыгрывала для друзей, пересказывая им историю. — Все время он вылезает. А мы на него ноль внимания. — И Адриенна под дружный смех бросала его через плечо за спину.

— Как ни радуюсь, а горечь остается, — призналась Сильвия. — Я люблю этот роман. А сколько у меня чудесных воспоминаний, как мы старались вместе с Джойсом, сколько сил вложили в его подготовку к изданию. Но без него мне живется как-то… спокойнее, что ли. — Собравшись с духом и улыбаясь Адриенне, она добавила: — И как права была Адриенна, когда говорила, что без него дела моей лавки пойдут лучше.

— Ты много трудилась, чтобы все так и получилось, — отозвалась та, накрывая своей теплой ладонью руку Сильвии.

Что правда, то правда. Она потрудилась немало и теперь могла по праву гордиться достигнутым за два года: число абонентов ее библиотеки удвоилось, а продажи увеличились благодаря небольшой дополнительной рекламе. К удивлению Сильвии, приток посетителей в ее лавку нисколько не уменьшился, когда ее покинули «Улисс» и его автор, не казавший носа в Одеонию с тех пор, как вернулся из Лондона в Париж. На самом деле, «Шекспир и компания» только укрепили свою репутацию очага эмигрантской литературной жизни Парижа, и кое-кто из друзей в последнее время чаще заглядывал в лавку, например Гертруда Стайн и Элис, которые вот уже долгое время, как снова приглашали Сильвию с Адриенной к себе на улицу Флёрюс, а сами редко посещали мероприятия на улице Одеон. Но истинные перемены к лучшему, во всяком случае финансовые, произошли оттого, что Сильвии уже не приходилось выдавать Джойсу авансы или прощать ему займы. Без своего корявого Иисуса лавка «Шекспир и компания» обрела платежеспособность и крепко встала на ноги.

И все же в глубине души Сильвия тосковала по славным временам начала 1920-х годов, когда все было ей внове и виделось захватывающим дух приключением.

Карлотта безошибочно угадала, какие противоречивые чувства раздирают подругу, и сказала:

— Тебе предстоит создать еще немало новых воспоминаний.

— Всё впереди, — согласилась Адриенна.

— Уверена, что вы правы, — ответила Сильвия. Иначе и быть не могло.

Раз уж открылись двери для новых воспоминаний, пищу для них теперь отчасти поставлял и сам Париж, чей облик менялся под влиянием массового притока на Левый берег творческой интеллигенции совсем иного разлива. Если раньше, заходя в кафе «Лё дом» на чашечку кофе или бокал вина, Сильвия сталкивалась с десятком знакомых американцев, то теперь, сидя за столиком, она вела беседы об Испании или Германии с кем-нибудь из новоприбывших творческих личностей, искавших во Франции прибежища от режима Франко или ужесточавшихся драконовских порядков Рейха — в особенности от антисемитизма и преследований интеллигенции, заставивших многих их новых друзей, в том числе Вальтера Беньямина[143] и Жизель Фройнд, опасаться за свою свободу и жизнь.

Беньямин и Жизель во многих отношениях были типичными членами интеллектуального кружка улицы Одеон: он философ и писатель, она фотограф и педагог. С американцами начала 1920-х годов их роднил и тот факт, что оба добровольно отправились в изгнание. Но Америка 1920-х, особенно 1927 года, даже при своем воинствующем консерватизме и изоляционистских настроениях не несла той угрозы, какую представляла в 1933 году Германия. В конце концов, разве можно сравнивать Калвина Кулиджа с Адольфом Гитлером, а Самнера — с Йозефом Геббельсом, взявшим под контроль немецкую прессу. Американцы покидали родину ради свободы выпивать, писать и любить, как им хочется, и в последующем нередко возвращались; вот и в эти дни они толпами устремлялись назад. Из Германии же люди искусства и науки бежали от травли и преследований с пониманием, что навсегда покидают свою страну, в отчаянии, что навеки обрывают связи с сестрами, братьями, родителями, родственниками.

Экспатрианты новой волны легко узнавались по лиловым кругам вокруг глаз, следам неизбывных тревог и бессонных ночей, тогда как у американских экспатов глаза бывали красны и налиты кровью после разгульных кутежей по барам и ресторанам — ничего такого, что нельзя поправить ломтиком багета, чашечкой кофе и бокалом сока с шампанским. Само это различие окрашивало новыми мрачными тонами атмосферу кафе, магазинов и вечеринок в Латинском квартале и на Монпарнасе. Тем не менее политэмигранты, казалось, были настроены жить полной жизнью и брать от нее все, что она дает, — в истинно уитменовском духе, как нравилось думать Сильвии. Они с Адриенной и сами, как в прежние времена, стали часто ходить по званым вечерам и литературным чтениям, концертам и лекциям.

Они чаще принимали гостей у себя, и Адриенна была в своей стихии, наслаждаясь ролью радушной хозяйки: она искусно подбирала компанию гостей и поощряла их интеллектуальные беседы на своих обедах, предлагала им все новые блюда по рецептам, какие только могла отыскать в свежей партии кулинарных книг, и при этом она не забывала экспериментировать с ингредиентами и рецептами разных экзотических кушаний, которые разузнавала в гостях у других. Поистине, блюда, которыми их в эти дни угощали в крохотных съемных квартирках, поражали воображение не меньше, чем жизненные истории пригласивших их хозяев, — пробуя гуляш, шпецле, голубцы или свежий йогурт с медом, они, не веря ушам, слушали рассказы о публичной травле, заколоченных досками магазинах, оскверненных храмах.

Но через несколько недель активного общения Сильвию охватывало непреодолимое желание сбежать в тихое место. Почти всегда Адриенна составляла ей компанию в Ле Дезере, при этом атмосфера всеобщей нервозности и неустроенности как будто подстегивала ее сильнее кипеть жизнью. И не из-за одной только готовки. Сильвия желала, чтобы новый Париж сближал их с Адриенной, а вместо этого он лишь усиливал в них жажду по-разному проводить время и отдыхать. Сильвии хотелось меньше бывать на людях и общаться, но чаще совершать с Адриенной долгие прогулки или даже посещать какие-нибудь курсы — например, она слышала много любопытного о классе садоводства в Люксембургском саду, но когда предложила подруге вместе на них записаться, то та только рассмеялась.