Чтение онлайн

– У богов отказу нет, – Бегляна посторонилась. – Проезжайте.

Берест прошел в ворота. Перед ним была знакомая каменная вымостка, знакомый полукруг высоких идолов. Но лишь Триглав смотрел сейчас на него одним из трех своих ликов, остальные боги, владыки теплых времен, спрятались под темными покровами.

– Ты вернулся… – не то шепнула, не то выдохнула ему навстречу священная гора.

Берест повернул голову. Так вот где она. Будто прячась за тяжелой створкой дубовых ворот, на него с потрясением и надеждой смотрела третья пряха судеб человечьих. Весна, рожденная тающим снегом и впервые посмевшая выйти на свет. Из-под теплого платка на грудь ее спускалась золотисто-рыжая коса – она казалась горячей, так и хотелось взять ее в руку и погреть ладонь. На белом, как теплые сливки, лице играл румянец, яркий, будто сок спелой малины, свежие губы приоткрылись, уже готовые улыбнуться.

Сани тянулись мимо Береста на площадку святилища, а он все стоял у воротной створки и пытался понять: где так громко стучит сердце проснувшейся земли.

Весна сделала шаг к нему и мягким движением положила руку ему на грудь, на левую сторону.

– Ты все-таки вернулся… – шепнула она.

И тогда Берест понял: здесь его ждали. А значит, он и правда не ушел из дому, а вернулся.

Не в пример страшному солновороту минувшей зимы, когда живые носили печальные сряды и ощущали себя в полной власти Нави, приход весны в Киеве отмечался шире и веселее обычного. Закончился срок, когда можно плакать по мертвым – теперь слезы родичей не утешают души, а заставляют их на том свете ходить в мокром и носить эти слезы ведрами всегда с собой. Теперь если у иной вдовы и блестели влажно глаза при мысли, что не придет любимый муж разделить веселье начала года, то она старалась смахнуть слезу тайком. Не исключая и самой княгини Эльги.

Еще зимой, доставив в Киев полон и часть добычи, Эльга сразу же занялась подсчетом и оценкой. Дни выдавались нелегкие, но проходили почти незаметно. От усталости она засыпала сразу, как добиралась до лежанки, – но зато не было тех бесконечных одиноких вечеров, когда ей только и оставалось, что за пряжей раздумывать о том, что у нее было, что будет. И чего не будет. Думать об Ингваре, о Святославе, о Мистине… Для нее сын был еще ребенком – и уже князем, преемником Ингвара, рукой, что держит русский меч. Она и любила, и жалела его – и знала, что должна будет спросить с него, тринадцатилетнего, как со взрослого. Не она спросит – судьба. Как дать ему право творить свою волю, не отвергая ум, опыт и мудрость тех, у кого всего этого побольше, чем у него? Помогут ли боги, деды, память Вещего? Может быть, и да. Но Эльга по опыту знала, как они помогают. Твоими собственными руками, больше никак.

И вот однажды, в последние дни месяца сеченя, войско вернулось. Сражений больше не случилось, за новую дань, полон, за мир с уграми платить кровью не пришлось.

Но тревожилась Эльга не зря. Встреча с уграми прошла мирно – но боялась она не угров. И то, чего она боялась, произошло. Ее сын, которого она считала ребенком, попытался нанести удар по первейшей ее опоре. С решимостью и хитростью настоящего соперника в борьбе за власть.

– Святша ума лишился! – вполголоса кричала Эльга в своей опочивальной клети, куда Мистина увел ее, пообещав рассказать кое-что важное без ушей служанок. – Кто его надоумил? Ведь не Асмунд же! Эти его волчата, что он из Хольмгарда привез? Или это Сванхейд его научила – избавиться от тех, на кого я опираюсь?

– Тише! – успокаивал ее Мистина, оттирая в дальний от двери угол.

В таком бурном волнении он еще не видел Эльгу с первой их встречи после гибели Ингвара. Все это время она казалась застывшей, погасшей, будто неподвижный взор ее ушел за мужем в Навь и не замечает ничего в белом свете. Теперь же она ожила: глаза ее заблестели, щеки раскраснелись. Мистина невольно улыбался: наконец-то он снова видел ту женщину, к которой привык.

– Мы помирились! – убеждал он ее. – Теперь он даже со мной любезен.

– Не надо было мне тогда от Искоростеня возвращаться в Киев и оставлять вас! Будь я с вами – он бы не посмел!

– И хорошо, что посмел. Раньше или позже это было неизбежно – он непременно попробовал бы меня на зуб. Ну и убедился, что я ему пока не по зубам, и успокоился. Несколько лет покоя у нас теперь есть.

– А потом?

– Потом? Знаешь, я ему не завидую. Ему тринадцать, и он великий князь русский. А вокруг него – я, Асмунд, Тородд, Тормар. Мой отец в людской памяти еще как будто жив. И Хельги Красного все помнят: его походы на Самкрай, Никомедию, Гурган. Святославу нужно всех нас оттеснить и затмить, чтобы не угаснуть в тени нашей славы. Даже ты, его мать, женщина, уже совершила такое, что бывает только в сказаниях. Поверь мне – ни один мужчина, сын и князь не станет этого терпеть, если достоин своего рода и звания. А ему всего тринадцать. Зубы окрепнут – он попробует еще раз.

– Умеешь ты утешить… – Эльга глубоко вздохнула.

– Я много чего умею. Ну, ты успокоилась?

Мистина подошел ближе, взял ее лицо в ладони и сделал то, к чему взывали ее блестящие глаза и горящие щеки. Поцеловал ее – так, как мечтал уже много дней и месяцев. Эльга сначала было покорилась, но потом оттолкнула его – то есть оттолкнулась от его груди, как от скалы.

– Я соскучился, – сказал Мистина так, будто это было важнее всех державных дел.

Он так долго ждал, пока Эльга придет в себя. И пытался напомнить ей о прошлом, в которое хотел вернуться вместе с ней.

…Это было во вторую киевскую зиму Эльги – ей было семнадцать лет, а Святке не исполнилось еще и полугода. В тот раз Ингвар и Мистина вдвоем ходили в дань. Киевским князем в ту пору был Олег Предславич, и это полагалось бы делать ему. Но он, ссылаясь на здоровье и заботы, предпочел остаться дома, тогда как два молодых хищника, голодных до чести, добычи, забав и случаев показать себя, охотно взялись за это дело. Не следовало Олегу Предславичу поручать им эту священную княжескую обязанность. Но его единственными недостатками всегда были излишняя доброта и вера в людей. Он никогда не ожидал от других зла, какого сам им не желал. Поэтому из него, человека умного, отважного и честного, князя руси так и не вышло.

При Олеге и жене его Мальфрид Эльга жила кем-то вроде невестки. Мальфрид, родной сестре Ингвара, она и правда приходилась невесткой, а вот Олегу Предславичу – теткой. По счету поколений в роду Вещего она была на одну ступеньку выше, что и обеспечило ей победу над ним – мужчиной и родным внуком Олега-старшего.

Но в ту зиму никто из семьи еще не подозревал, что сотворит с ними будущее, к чему неумолимо тянет их выпряденная у источника судеб нить. Оставшись почти в одиночестве, без мужа, без его бойкого побратима, без их отроков, наполнявших двор и гридницу шумом и жизнью, Эльга скучала. Весь день приходилось сидеть с женщинами, среди рукоделий и разговоров о детях. Одна радость – покататься на санках с гор у Днепра с маленькими детьми Мальфрид: Славуней и Оди. Сестра Эльги, Ута, успела до отъезда мужа понести дитя второй раз, а Эльга – нет. Досадуя, что отстает, она еще меньше радости находила в обществе других молодиц. И тем сильнее возликовала, когда мужчины наконец вернулись.

Настал вечер, на дворе уже стемнело и валил мокрый снег. Эльга рано ушла с павечерницы у Мальфрид – лучше уж со Святкой понянчиться. И вдруг… растворяются ворота, двор наполняется шумом ликующих голосов, хриплых от долгого дорожного холода, ржаньем лошадей, стуком, скрипом шагов. Она выбежала в платье, накинув сверху кожух, но уронила его, когда Ингвар обнял ее и оторвал от земли, тычась в лицо влажной от снега холодной бородой. Эльге хотелось визжать от радости и дрыгать ногами в воздухе, но она сдерживалась – будущей королеве Хольмгарда не пристало.

Даже Мистине она тогда обрадовалась – хотя не доверяла ему и отчасти опасалась слишком уж ловкого побратима мужа. Вся челядь поднялась, забегали девки и ключники, чтобы всех поскорее накормить. Ингвар с толпой отроков зашел в избу – бросили в угол какие-то мешки, почему-то сюда, а не на княжий двор. Один, небольшой и тяжелый, явно с серебром, дал Эльге и велел спрятать в свой ларь. Все говорили разом, хохотали. Потом повалили в гридницу, а в избе еще пахло холодом, снегом, лошадьми и влажными кожаными ремнями. Когда Эльга совала изогнутый бронзовый ключ в прорезь замка на ларе, у нее от волнения дрожали руки. Грудь распирало от восторга: конец тоске, теперь вокруг будет шумно и весело. Седмицу подряд ей будут наперебой рассказывать о дорожных приключениях и новостях отсюда и до Ладоги; может быть, и о родичах в Плескове есть вести. Дом наполнится жизнью, говором отроков, их взаимными поддразниваниями, возней и потасовками. Утром они будут упражняться, вечером устраивать в гриднице разные забавы или петь. Ездить на лов и привозить добычу. Все оживет, и хотя у нее разом прибавится хлопот, жить станет весело.