Чтение онлайн

Может быть, эти лоросы – знак признания греками их, русов, прав и положения? Но от знаков мало толку, если за ними не следуют дела.

– О, Патор имон! [445] – Прибыслава от восхищения даже вскочила, всплеснула руками, сделала движение, будто хотела прижать подарок к груди, но не посмела прикоснуться. – Это мне? Теперь я… Пусть мне наши тоже «прости-носис» делают!

В глазах ее уже отражалось будущее величие: вот она сидит на престоле в гриднице княжьего двора в Свинческе, в золотом царском лоросе, во всем подобная царьградской василиссе, а мужи смолянские лежат перед ней ниц, онемевшие от такой роскоши… Жаль, венца нет, как у августы.

Но с этим торжеством княгиням смолян, древлян и черниговцев предстояло потерпеть: в Киеве «архонтисса-игемон» могла быть только одна.

И вот начался пир. Нарочитые киевские мужи и жены по парам заходили в гридницу княгини Эльги, ведомые отроком, и застывали сразу за порогом. Они не узнавали этого места, где бывали много раз. Бревенчатые стены скрылись под пестрыми восточными коврами, шелковыми одеждами, паволоками, от которых все сияло.

Первыми пришли молодые – Святослав с Прияной. Младшая княгиня выглядела усталой, снова с припухшими веками, и под шелковым подолом подаренной далматики виднелись все те же старые, расшлепанные поршни – в них было легче отекающим к вечеру ногам. Князь держал жену за руку, будто боялся, как бы с ней чего не случилось. Войдя, она застыла посреди покоя, вынуждая и его остановиться. Взгляд ее расширенных глаз скользил по сторонам.

– Тот подземный покой был огромен и роскошно убран, на стенах висели драгоценные одежды, а золотые чаши сияли так, что не требовалось огня… – бормотала Прияна. – Каждый день по триста мужей и триста жен садились за столы в доме, и им закалывали по тридцать телят и тридцать ягнят…

– Что – похоже? – усмехнулся Святослав. – Ты видела у Кощея все такое же? Только здесь у нас не Кощей хозяин, а вон кто!

В дальнем конце длинной клети стоял невиданный престол из белого резного мармароса, а на нем, на шитой золотом шелковой подушке, восседала княгиня. Поверх ее белых одеяний вдовы сиял широкий лорос, потоком золота и самоцветов обвивавший плечи и стан.

– Мать Макошь! – охнула потрясенная Честонегова боярыня. – Будто Солнцева Дева на белом облаке!

Увидев ее, Эльга закрыла рот рукой, пряча улыбку. Дородная боярыня оделась в шитое золотыми крестами облачение греческого священника. Далматика выглядела далеко не новой: шелк засалился, шитье потерлось. Видимо, главы рода Избыгневичей заседали в ней на пирах с самых Олеговых времен. А ведь всего год назад и сама Эльга могла бы спокойно натянуть что-нибудь из добычи викингов, грабивших церкви на Босфоре. Но уж теперь они с княгинями одеты, как положено у первых жен Мега Палатиона.

Играли рожки. Эльга подумывала спрятать рожечников за занавеси меж опорных столбов, как в Магнавре или Юстиниановом триклинии, но за столбами стояли столы. Можно будет так делать, если принимать гостей без угощения. Тут не Мега Палатион, где семь дворцов и пятьсот сорок дверей. Здесь все в одной клети: и обеды, и разговоры, а ночью отроки еще и спят тут. Что делать, если весь ее двор едва ли не меньше одной Магнавры…

Огонь в очагах не горел, зато дымились бронзовые курильницы, источая благовонный дух. Сладкие запахи, будоражащие и умиротворяющие одновременно, будто отделяли душу от тела и указывали ей путь куда-то далеко от всего привычного; лишь войдя сюда, каждый уже ощущал себя в Золотом царстве. Каждую пару гостей отроки подводили к княгине, чтобы обменяться приветствием; Эльга ласково спрашивала о здоровье и благополучии, потом приглашала разделить с ней трапезу, и Близина рассаживал гостей по местам. Эльга в шутку даровала ему должность трапезита, и он, заучив греческое слово, очень этим возгордился.

Ездившие с Эльгой уже сидели за почетным поперечным столом перед ее мраморным троном. Олег Предславич с женой, обеими дочерями и зятем Алданом – мужем Предславы, Мистина с семьей – все нарядились в цветные шелка, и казалось, само василевсово семейство не могло бы выглядеть роскошнее. Вся посуда блестела белым серебром и красной медью, перед каждым стоял золоченый кубок с самоцветами, а перед Эльгой – чаша в виде лебедя, целиком выточенная из хрусталя и прозрачная, как лед. На гостевых столах убранство было победнее, но тоже ни одной простой вещи: только медь, бронза, расписная глазурная посуда.

Когда все устроились, по знаку Близины рожки умолкли, Ригор-болгарин встал перед очагом, между столами.

– Патер имон, о эн тис уранис [446] …

Хлеб наш насущный даждь нам днесь… Побывавшие в Царьграде заучили главные молитвы по-гречески, но для киевлян Эльга велела Ригору потом повторить по-славянски. Однако греческие слова молитвы производили более сильное впечатление даже на тех, кто их не понимал: непривычная роскошь обновленной гридницы создавала здесь островок чуда, будто всякий вступивший сюда переносился в Греческую землю с ее богатством и чинным обычаем. «Мы из Киева не ездили, а все чудеса повидали!» – шепнула Честонегова боярыня своей невестке.

Но вот все сели, отроки стали вносить угощение. На удивление, соленые оливки понравились Прияне. Весь вечер та невольно хмурилась от головной боли, но старалась держаться: мужеством эта молодая женщина не посрамила бы своих предков. Оливки немного ее оживили: велев подвинуть миску ближе, она кидала зеленые ягоды в рот одну за другой, только косточки летели. Эльга решила завтра послать ей корчагу, пусть угощается. Святослав ел все: свинину с горохом, тимьяном и медом, рыбу с корицей и гвоздикой, дичь с горчицей и перцем – и из любопытства, и потому что был неприхотлив, как и все его гриди.

Остальные с осторожностью пробовали новые блюда: из-за греческих приправ привычный вкус мяса или рыбы изменился, и Эльга видела, что лишь почтение к хозяйке иной раз мешает боярам выплюнуть взятое в рот. Зато иным понравилось, и боярыни даже стали расспрашивать, что это за травки да порошки и где их взять.

– Да ну его! – украдкой ворчали бояре вполголоса, чтобы не обидеть Эльгу. – Деды ели мясо без горшицы всякой, и мы поедим!

– А то и не поймешь, чего такое в рот кладешь!

– От травок этих греческих такой во рту пожар – любое дерьмо положат, не заметишь!

– Да ты гляди, чего жрешь!

– Я гляжу, и что? Поросенок на блюде лежит – сам в платье! А внутрях осетрина у него! Перепела берешь – а в нем окунь белый! Будто он беременный, скоро окуня родит!

Эльга смеялась над этими разговорами. Она не поняла, как греки делали «мягкие туши», где вместо костей подложены кусочки вареной сливы или груши, но надеялась сообразить со временем.

Да что там поросенок с окунем внутри! Что сказали бы ее гости, подай она каракатиц, омаров, креветок, мясо дельфина – морской рыбы с человека ростом, похожей на плавучего борова. Или трогальца… то есть щупальца хтаподия – морского гада, какого Прибыслава не сумела удержать в себе… Выложи она вустриц на стол, от одного их вида гости уделали бы ей всю гридницу. Она сама, честно сказать, так и не смогла себя пересилить, чтобы это попробовать…

Когда убрали кости, стали подавать пироги: с укропной добавкой, с овечьим и козьим сыром, из медового теста с ягодой. Тут все оживились: сладкое и есть сладкое. Расставили кувшины вина: Эльга привезла цельное, а здесь его щедро разбавили водой с медом, сделав «мурсу». Орехи, здешние и греческие, смешали с медом разных видов и цветов и положили в открытые пирожки: смотрелось так красиво, что иным было жалко есть.

Эльга осталась довольна тем, как все прошло. Киевские мужи и жены, потрясенные красотой нового убранства гридницы, видом беломраморного трона, блеском лора, благовониями и непривычным вкусом блюд, так и не задали ей вопроса, которого она ждала скрепя сердце: так чего все же хорошего привезла-то, матушка, от греков, кроме этой каменюги, приправ и паволок?