Чтение онлайн

– Я… – Величана хотела ответить, ее нежные губы, розовые, как цвет «огненной травы», дрогнули.

Вместо ответа она вдруг потянулась к нему, обвила рукой за шею и поцеловала. Приход рассвета мог еще сильнее усложнить их и без того непростые дела, и сейчас, пока еще оставалась в живых надежда, Величана не могла больше терять время, скрывать то, от чего распирало грудь и теснило дыхание.

Лют быстро обнял ее и ответил на поцелуй; он ощущал, что она дрожит, но вместе с тем чувствовал облегчение. С таким отчаянным чувством она обхватила его за шею, как будто тонула и могла пропасть без этой опоры. Он не ошибался, не слишком много мнил о себе, когда видел нежность и призыв в ее светло-зеленых глазах. До возвращения Святослава можно успеть позаботиться о своем счастье, лишь бы только знать, что она не пренебрежет им, не отвергнет сына челядинки.

Теперь он это знал.

Всю ночь Величана спала вполглаза, ворочаясь, изнывая от тревоги и от счастья, снова и снова стараясь пережить каждый миг этой встречи. Снова и снова вставал перед ней взгляд Люта – пристальный, ищущий, будто стремящийся проникнуть в само ее существо; оживало в телесной памяти ощущение его теплой шероховатой щеки, его губ, и всю ее пронзала сладкая горячая молния.

А под утро, еще до белой зари, приехала усталая княгиня, и вмиг все поднялось, загомонило. Горяна родила, родила благополучно, мать и новорожденный сын были живы и в хорошем здоровье. Услышав это, Величана разрыдалась; так разрешилось ее напряженное ожидание, Мокошь ответила на ее мольбы.

– Слава Мокоши! – приговаривала Эльга, обнимая то Величану, то прыгающую в одной сорочке Браню. – Обошлось! Два внука у меня теперь! Два наследника стола нашего! Слава богу! Феотоке Парфене хэре кехаритомэне Мариа, о кириос мэта су! – твердила она на память греческую похвалу Богоматери, которую христиане почитают владычицей мира земного и небесного.

На утомленном лице ее было такое облегчение, что Величана понимала: она радуется не только внуку, как всякая бабка, но и тому, что семья избавлена от новых потрясений, защищено продолжение рода, в державе будет мир. Теперь все эти крикуны увидят, что Христос не несет Руси никакой беды: ведь нового наследника Святославу родила княгиня-христианка.

Княгиня легла спать, но Величана больше не могла даже пытаться заснуть. На рассвете она поднялась, оделась и пошла смотреть, чтобы не проспала челядь. Охваченная общей радостью, полная своими надеждами, она уже чувствовала себя частью этого дома и Эльгиной семьи – а ведь дней пять назад она знать не знала этих людей! Ей бы повезло со свекровью, стань она женой Святослава…

Греческим послам вновь пришлось ждать: княгине стало не до них. Каждый день Эльга ездила навестить Горяну и дитя. Почти всегда она заставала у той Олега, и они сидели, по очереди нянча новорожденного, в совершенном согласии. Как обычные новоиспеченные дед и бабка, радостно толковали, что за витязь у них вырастет и сколько радости всем принесет. Рядились, как его нарекать. Эльга помнила, что Святослав намеревался дать второму сыну имя Олег; правда, тогда речь шла о сыне Прияны, но ведь это дитя – прямой кровный потомок Вещего, а значит, имеет даже больше прав на самое сильное родовое имя. Сын Горяны имеет на него право, как никто другой: ведь в нем слились воедино две ветви потомков Вещего.

Всякий раз Эльга брала с собой то Малушу, то Добрыню: Горяна приходилась им теткой, а ее сын – двоюродным братом. Малуша охотно качала младенца, уже мечтая, что через год у нее может появиться и свой такой же.

– Да и вот удалец растет, – сказал однажды Олег, кивая на Добрыню. – Не оглянемся, придет пора и его женить.

– Поди и невесту присмотрел? – засмеялась Эльга, глядя на отрока.

Ученый вежеству, тот опустил очи в пол в знак покорности, как положено, когда старшие выбирают тебе долю.

Но про себя Эльга отметила: смеяться нечего. Равный Малуше происхождением, а к тому же мужчина, Добрыня, обзаведись он хорошей родней, может стать весьма опасен. Об этом она не забывала даже сейчас, когда в ее роду стало наконец на одного мужчину больше.

– Присмотрел и невесту! – К удивлению Эльги, Олег кивнул. – Бог меня навел на мысль одну… У тебя живет дева княжьего рода, но для сына тебе ее беречь незачем уже…

– Ты про Величану? – Эльга даже привстала от изумления.

– Чем плохо? Малуша пойдет за Етона, а луческого князя дочь – за Добрыню. Рода он хорошего, лучше всякого иного… Будет у нас и плеснецкий, и луческий князь в родне.

– Но Добрыня моложе ее…

– Ему четырнадцать. Унемысловна молода, обождет. Через два года будет он удалец лучше всех, а лет через пять и самый зоркий глаз не разглядит, что жена на два года старше.

Эльга помолчала, потом спросила:

– Ты не шутишь?

Олег Предславич не был склонен к хмельному, но в эти дни, упоенный счастьем умножения рода, ходил будто пьяный.

– Богом клянусь, не шучу! – подтвердил он. – Если ты сына боишься, то нынче, – он кивнул на ребенка на руках у Эльги, – не станет упрямиться. Он же в твою волю ее судьбу отдал. Помиримся наконец, коли уж Бог этот брак благословил потомством. А меня земля позовет – Добрыня на мой стол сядет, ему такая жена, Унемыслова дочь, лучше всякой иной подойдет. С греками у нас дело не ладится, я гляжу. Так пусть они видят: мы, русские и славянские князья, против них заедино. Придется им уступить.

Эльга перевела дух. Олег просил о невозможном – от радости у него помутилось в уме и теперь казалось, будто сплошное счастье лежит стогами со всех сторон, бери вилы да подбирай. Этот союз был бы хорош, если бы Святослав мог позволить Добрыне стать дедовым преемником в Деревской земле. Но тот уже объявил о своем решении: деревский род больше там править не будет никогда. Ни под какие клятвы: хоть меч целуй, хоть землю ешь. В этом Эльга была согласна с сыном.

– Будь наш удалец лет на десять постарше, – начала она, – мог бы счастья попытать.

– Но я же говорю тебе…

– Погоди, я не об этом. Эта невеста не простая. За нее, объявись сейчас жених, на поединок идти придется. Клянусь землей-матерью: не обойтись без этого. А биться за нее Добрыня молод еще.

Олег пристально взглянул ей в лицо: она не шутила.

А Эльга отвела глаза, боясь, что он прочтет в ее глазах невольно мелькнувшую жестокую мысль. Согласись она сейчас на такое обручение… Мистина очень ясно намекал ей, что его брат спит и видит Етонову княгиню – еще с зимы. Эльга не могла себе позволить сводить их, чтобы поглядеть, насколько Лют нравится Величане, но по тому, какими глазами та смотрела на Мистину и как охотно обнимала его дочерей, все было ясно.

Лют упрям, отважен и решителен. Он не примирится, вздумай она отдать эту волынскую деву другому. Особенно пленнику, отроку безусому! Спорить с княгиней Лют не станет, а вот сопернику не спустит. Свободному не к лицу звать на поле пленника; но мудрено ли затеять случайную ссору? И «случайно» свернуть противнику шею в драке. Уж чего-чего, а это Свенельдичи умеют. А убийство чужого раба – беда невелика, заплати потом выкуп хозяйке ради ущерба, и делу конец.

Но Эльга не хотела зла Добрыне. Тот был парнем простым, прямым и честным. Он гораздо больше думал о том, что ему оставили, чем о том, чего его лишили. Он понимал, как добра была Эльга к его матери и обоим детям, что не продала, не приказала убить их в том же рву, где, как думали, погребено тело их отца, Володислава. Он был благодарен ей за сохраненную жизнь, за безбедное существование. Погубить парня ради того, чему все равно не бывать?

Одно ей было ясно: с Величаной надо что-то решать.

И не только с ней.

Магистр Роман уже дважды присылал к княгине с просьбой о приеме. Время идет, и если посольство не отправится восвояси в ближайшее время, то окажется вынуждено проводить зиму в Болгарском царстве – зимние бури перекроют путь по морю до Царьграда. Эльга знала, что он прав: она сама зимовала в предместье Святого Мамы из-за того, что все лето прождала встречи с Константином и их переговоры только начались в те дни, когда уже пора было отправляться домой. Но, как и ей в ту осень, грекам не с чем было ехать назад. Дать позволение греческим торговым гостям самим ездить на русские торги Эльга не могла: это лишило бы княжескую семью немалой части доходов. Она стала духовной дочерью Константина, но отказывалась признать, что теперь сама Русь – дочь Романии, а значит, не имеет права мириться и ссориться с соседями без позволения цесарей. Особенно это касалось хазар: цесари желали видеть в русах свое послушное орудие, которым можно грозить каганату, но такое, что не станет своевольничать и не обратится в союзе с хазарами против христиан, как это было при достопамятном Хельги Красном.