Чтение онлайн

– Ах… да! Она же княгиня!

В присутствии Эльги, так прочно державшей в руках все внутренние и внешние дела Руси, трудно было помнить, что настоящая княгиня киевская – это жена Святослава. Величана даже ни разу ее не видела.

Но дело оказалось не в этом.

– Княгиня-то она княгиня. Ты не понимаешь? – Держана огляделась, нет ли близко любопытной челяди, и зашептала: – Сохрани Мокошь, она помрет, тогда Святше может другая жена понадобиться. А тут ты, как нарочно! А роди Горяна хорошо, да сына – Святша на радостях тебя отпустит…

– К-куда… – вымолвила в смятении Величана.

Быть отпущенной назад, в Плеснеск или даже Луческ, она совсем не хотела.

– Ну-у… – Держана засмеялась. – А куда бы ты хотела? Не хочешь разве мужа другого – молодого? Собой пригожего? У нас есть такой!

– Да что ты… – изнывая от смущения и трепеща от манящей надежды, Величана отмахнулась, отвела глаза и тоже засмеялась.

Она пыталась открыть Эльге Етонову тайну – что вовсе не прежний Етон сидит сейчас в Плеснеске и торгуется со Святославом за дань и прочее, а совершенно другой человек, без роду племени. Какой-то пес из леса. Чтобы княгиня, столь добрая к ней, знала, за кого у нее сватают дочь или даже Олегову внучку-полонянку. Но Эльга сказала «я знаю», едва лишь поняла, о чем речь. Величане не пришлось самой рассказывать про свой позор. И про то, что она не настоящая княгиня плеснецкая, раз уж на деле не была женой настоящего Етона.

Откуда Эльга могла узнать? От Мистины, как догадалась Величана потом, ведь Лют еще в дороге решил передать эту тайну своему старшему брату. Но это «я знаю» содержало, как ей показалось, и что-то еще. И благодарность за честность, и даже неявное обещание награды. Пожив лишь несколько дней под покровительством Эльги, Величана не удивилась бы, если бы та знала уже все, что творится у нее на сердце.

Величана послушала совета: раздобыв все нужное, отнесла к Мокошиному идолу. Пусть мать всего живого позаботится о Горяне и ее чаде, а тем самым подарит ей, Величане, хотя бы надежду на свободу и кусочек счастья. Ведь она не первая: сестра княгини, Ута, была вдовой ловацкого князя и вышла за Мистину – воеводского сына; Предслава, вдова деревского князя, вышла и вовсе за Мистининого оружника, кормильца его сыновей. Величана готова была благословлять судьбу, отнявшую у нее плеснецкий стол, если взамен Эльга даст ей того мужа, которого хочется. Глядя на высокий липовый идол Мокоши, уже украшенный первыми венками из колосьев после зажинок, Величана, забыв о Горяне, молила о помощи небесную госпожу всех земных очагов.

Стараясь заслужить благосклонность Эльги, Величана усердно занималась хозяйством: решала, что готовить челяди, а что оружникам, присматривала, как служанки мелют и просеивают муку, толкут крупу, снимают сливки и сбивают масло. Вроде бы все шло хорошо, и без настоящей хозяйки столы в гриднице выглядели не хуже обычного. И особенно она обрадовалась, обнаружив среди оружников Люта. Он разговаривал с парнями, и она не могла обратиться к нему на виду у всех; лишь раз, проходя мимо, он быстро подмигнул ей обоими глазами, будто говоря: рад тебя видеть. И Величана ушла в поварню, сжимая губы, чтобы не улыбаться во всю ширину рта, унося как драгоценность память об этом знаке приязни.

Но Лют явился не просто так и не для того, чтобы переглядываться с Величаной. С ним пришли две сотни его и воеводских оружников: часть расположились на дворе княгини, часть несли дозор на Святой горе и у ворот городца.

– Зачем это? – спросила она у Держаны.

– Отец велел, – без обычных улыбок ответила та. – Летошный год Прияна – она тогда княгиней молодой была – мертвое дитя принесла, так был здесь шум великий, даже младшая чадь поднялась, кляли Господа Иисуса, и святых, и княгиню за то, что крестилась… – Держана понизила голос и почти шептала. – Кричали, что навьи греческие испортили княгиню и старую, и молодую, хотели иконы святые в Днепр покидать. Едва побоища не вышло. Не дай бог, с Горяной то же будет – тогда крови не миновать. И церковь разнесут по бревнышку, да и людей… Кирие элейсон! [493] Княгиня велела Ригору, как молебен отслужит, на двор сюда идти, да тот сказал, не пойду, приму мученическую смерть, но не убоюсь… Он-то не убоится. Но случись такое опять – изгонят и Ригора, и крещеных… как бы не убили. Было же… давно, я едва родилась. Был какой-то папас [494] … не грек, а с Варяжского моря… Ходил слух, будто он кровь пьет у людей, нам матушка рассказывала, его убили у Предслава на дворе, и тогда Олега свергли и Ингвара князем нарекли. Не дай бог опять такого…

Величана слушала, прижимая руки к груди. Совсем недавно, этим летом – а казалось, целую жизнь назад, – она в Плеснеске ждала прихода киевской рати и боялась для себя и города всяких бед. Но и у киевских князей, сломавших ее прежнюю жизнь, хватало своих невзгод и тревог. Поневоле потянешься к тому царствию небесному, о коем любит рассказывать Олег Предславич – тому миру духовному, где всегда тишь, любовь и блаженство. И который можно носить с собой в сердце, ожидая того срока, когда Господь возьмет тебя в свет невечерний уже навеки…

С приходом темноты Мистина отозвал оружников: что бы ни случилось за ночь, Киев узнает об этом лишь утром. Величана стояла у княгининого крыльца, глядя, как они уходят; иные, знакомые по пути с Волыни, оборачивались и слегка кланялись ей.

Лют вышел из гридницы и направился к своему коню, но поднял глаза и увидел Величану. У нее замерло сердце; он помедлил, потом отдал повод назад отроку и направился к ней через двор. Все его снаряжение было у оружничьего, лишь знакомый Величане «корляг» с серебром и медью в рукояти висел на плечевом ремне, поверх зеленого кафтана. Уже темнело, челядь прибиралась в гриднице после ужина, во дворе было почти пусто.

– Вот у нас как бывает, – Лют улыбнулся и снова подмигнул, желая ее подбодрить, – будто не молодуха рожает, а печенег под горой стоит. Не бойся. Коли и случится что, на Святую гору мы никого не допустим. Хоть у нас не те стены каменные, что в Плеснеске, однако мой брат говорит: не нужны тому стены, у кого есть мечи дружины верной.

– Я не боюсь, – просто ответила Величана.

Когда Лют стоял возле нее и говорил с ней, никакие тревоги не могли пробиться к ее душе. Ничто другое во всем свете не имело значения.

– Княгиня боится, что Горяна помрет… – начал Лют. Звенящая плеть с серебряными колечками в рукояти подрагивала в его руке и слегка била по полам кафтана. – Бабы говорят, она весь срок свой твердила, что умрет…

– Бывает, и умирают. – Величана склонила голову к плечу. – У моего старшего брата, Чтислава, первая жена первыми же родами умерла. А матери сестра меньшая – девятыми, она не молода тогда уже была. Да и я…

Не хотелось об этом говорить, но оба они невольно вспомнили тот зимний вечер, когда Лют нес бесчувственную Величану на руках к саням, под легкий снегопад. Она тогда уже потеряла дитя, но еще не осознала этого. А ведь если бы Мокошь была к ней добрее, ей пришла бы пора рожать именно в эти дни – одновременно с Горяной. Но тогда у старого Етона появился бы якобы законный наследник и вся пряжа их судеб вышла бы совсем, совсем иной. Где они все были бы сейчас?

– Говорят, если Святослав без жены останется… – Лют глубоко вдохнул, – может, за Прияной пошлет, а может… кто ж его знает? Может, ты еще киевской княгиней будешь…

Видно было, что этот разговор не доставляет ему удовольствия, а глаза, совсем карие в полутьме, пристально вглядывались в глаза Величаны.

– Я не хочу быть киевской княгиней, – прямо ответила она. – Я была княгиней, довольно с меня. Если бы я могла… сама решать… я не выбрала бы больше никакого князя.

– А кого бы ты выбрала? – совсем тихо спросил Лют и придвинулся к ней еще ближе.

Все эти дни его мучил разлад. Он помнил, что родом, сын челядинки, не вышел набиваться в мужья к дочери князя и бывшей княгине; Величана может добиться куда более почетной и высокой доли; если Святослав и впрямь пожелает взять ее в жены, у него на это есть все законные права. И все же дикий зверь просыпался в душе и начинал с яростью все рвать когтями при мысли о том, что эта зеленоглазая вила уйдет из его жизни, как и вошла, что она лишь мимолетная гостья, сон, несбыточная мечта… Ведь даже Мистина владел своей княгиней тайно, без законного права. На что может надеяться он, Лют, во всем уступающий брату?