Чтение онлайн

– Новость есть наиважнейшая, – начал Острогляд, когда с приветствиями и чашами было покончено.

Того мгновения, когда можно будет приступить к разговору, и приехавшие, и те, кто их встречал, ждали с одинаковым нетерпением. Когда старший посол заговорил, возбужденный гул за столами разом стих. Эльга оперлась подбородком о сцепленные пальцы и устремила на родича внимательный взгляд.

Что есть какие-то особенные новости, она догадывалась – Мистина, входя в гридницу вместе с Лютом, послал ей многозначительный взгляд и почти подмигнул. Ничего больше он пока передать не мог, но этого хватило, чтобы еще сильнее разжечь в ней волнение об исходе затеянного ею посольства. Может, Оттон сватает Браню за своего младшего сына?

– Не томи, – улыбнулась Эльга, видя, что боярин глубокомысленно водит бровями, дабы все прониклись сознанием важности его вести.

– А такая новость, что… призвал к себе господь цесаря ромейского, Константина августа.

– Что-о? – Эльга даже привстала; над столами пролетел недоверчивый гул. – Константин умер?

– Истовое слово.

– Когда?

– А вот недавно, в предзимье.

Эльга помолчала. Да, в начале зимы русские купцы уже вернулись в Киев, и все, что случилось в Царьграде после их отъезда, в Киеве не могло стать известно ранее следующего лета.

– Вы там узнали? У Оттона?

– Истинно. К Рождеству Христову, как воротился с войны во Франконовурт сам король, прибыли к нему послы греческие – от Романа, Константинова сына, ныне единого августа ромейского.

Встреча во Франконовурте русских и греческих послов была неожиданностью для тех и для других, но обе стороны оценили ее важность. Острогляд не раз благословил предусмотрительность княгини, отправившей с ними Торлейва: при его посредстве русы могли беседовать с греками без участия кого-либо из людей Отто. Делать это часто было бы неучтиво и неосторожно – чтобы немцы не подумали, будто русы и греки сговариваются у них за спиной, – но и запрещать эти встречи не было повода. Эльга, иначе королева Хелена, как ее называли немцы, была крестной дочерью Константина и царицы Елены. Ее люди, разумеется, не могли оставить без приветствия послов от сына этих двоих – тем более по такому поводу, как смерть самого крестного отца русской княгини. Две встречи были посвящены обмену новостями, и теперь Острогляд мог довольно подробно рассказать Эльге о кончине того, кто при жизни считал себя среди других правителей тем же, чем был Христос среди апостолов.

– Сказывали греки, что в семптембрии месяце – около Дожинок то есть – отправился василевс на гору Олимп, хотел просить, чтоб святые мужи, там живущие, своими молитвами помогли ему милость Божью заслужить и в ратном деле против сарацин помочь. Только еще обмолвился мне Андрон спафарий, будто много раздоров было в последнее время меж василевсом и патриархом, вот и думал Константин убрать его и со святым старцем, Феодором Кизиком, другом своим душевным, о том деле совет держать. Там разболелся, в город стольный вернулся, страданием тяжким обремененный, и дома умер. Погребли его близ отца, Льва августа. Еще Андрон сказал, такое было в Царьграде диво: перед тем как царю умереть, ночь за ночью падали на крышу дворцовую огромные камни, гром да звон производили и украшения разные ломали. Константин уж стражу посылал, думал, враги ему назло с крыши Магнавры камни мечут, да не застали нам никого. Говорят, делалось сие по воле Божьей, как предвещание кончины царевой.

На лице Эльги поневоле отразилось сочувствие. Несмотря на крещение, сделавшее Константина ее отцом во Христе, дружбы и любви меж ними не вышло. Они несколько раз встречались и беседовали, пока она находилась в Царьграде, но место послушной дочери, во всем покорной воле кормчего христианского корабля, Эльга занять не пожелала – да и не смогла бы. Прошлогоднее посольство тоже уладить дело не помогло. И все же ей было жаль Константина. Человек этот, уже далеко не молодой, прожил долгую и трудную жизнь, с младенчества постоянно подвергаясь опасности быть убитым или искалеченным в борьбе за трон. Неудивительно, если даже в предсмертном бреду ему мерещились враги, бросающие камни на крышу дворца [515] .

– Стало быть, Роман нынче один у власти остался? – спросила княгиня.

Сейчас она сидела за поперечным столом вместе с сыном, двумя воеводами – Мистиной и Асмундом – и несколькими знатными женами из числа своей родни, но невольно полуобернулась, будто хотела взглянуть на беломраморный тронос у себя за спиной. Этот тронос ей прислал именно Роман – после ее жарких споров с Константином его сын, то ли назло родителю, то ли из восхищения «архонтиссой росов», сделал ей такой подарок, желая сказать, что он-то готов признать ее равной василевсам. Хотя, как еще тогда ей дал понять Мистина, дело не в державных соображениях, а скорее в том, что Роман с юности был беспомощен перед женской красотой, а Эльга и в тридцать шесть лет сохранила ее в избытке. Однако именно подношение этого царственного дара дало толчок слухам, будто некий цесарь сватался к ней и предлагал «царствовать с нами».

И, мельком вспомнив все это, Эльга впервые подумала: возможно, Острогляд сообщил ей новость хоть и печальную, но весьма добрую… Те соглашения, которым мешало лишь упрямство гордого Константина, становились вполне достижимы.

– Ну, как ему одному-то быть? – Острогляд выразительно развел руками. – Не таковский он человек, чтобы голову делами державными сушить…

Многие мужчины в гриднице обменялись ухмылками. Мистина, Одульв, сам Острогляд, Войко – муж Держаны и зять Мистины, Святославовы посланцы Сфенкел и Градимир, – те, кто были с княгиней в Царьграде и видели Романа за столом.

– Да уж ему бы только вино дуть да с девками баловаться, – бросил Сфенкел.

Он и еще трое из числа молодых знатных русов раза два удостаивались приглашения разделить с младшим из двух василевсов его тайные развлечения и знали, о чем говорят.

– Кто ж теперь делами-то правит? – спросил Мистина.

– Дела теперь у Иосифа Вринги в руках. Он нынче паракимомен, то есть царских спальников начальник, а в подручных у него некий Иоанн, монашек бывший, тоже скопец. Андрон сказал, дрянь человечишка. Патриарх, говорят, гневался сильно, что Роман монаха из монастыря вынул, да тот упросил отступиться. Теперь живет при китоне Романовом, будто в клириках вовек не бывал…

– А снасти новые ему Роман тоже пожаловал? – не удержался Мистина.

В гриднице засмеялись.

– Золотые! – бросил кто-то из толпы гридей.

– Греки что-то хотели мне передать? – спросила Эльга.

– Почтение свое, – ответил Острогляд. – Протоспафарий Климентий, их старший посол, к тебе поручений не имел, послан-то был к Оттону. Однако Андрон мне сказал, что когда василевс новый на престол восходит, у него в обычае письма о том слать всем ромейским начальникам и чужеземным князьям. А стало быть, на другое лето и к нам Роман посольство снарядит ради дружбы. К тебе он, сказали, прежнего расположения своего доброго не переменил.

Эльга глубоко вздохнула. Новость о смерти упрямого Константина и воцарении расположенного к ней Романа, озабоченного больше развлечениями, чем своим величием, и не пытающегося стать земным «Христом среди апостолов», могла поменять очень и очень многое во внешних сношениях и целях земли Русской. Это все требовалось обдумать. Тем более что в их с Романом делах оказался, по ее же воле, замешан и третий игрок – Отто германский.

– Ну так что же Отто? – снова спросила она. – Рассказывайте, как он вас принял, о чем говорили с ним?

– Нам так мнится, Роман, как узнает, что Отто для нас, для руси, епископа поставил, так он не обрадуется, – говорил толстый боярин в роскошном желто-красном кафтане. – Он хоть родителю и не чета, а греки к нам святых мужей уж сто лет засылают, с Аскольдовых времен. Скажут, нет, шалишь, наши то угодья! Патриарх так просто не смирится, что целая держава из рук уплывает!

Разговор княгини с послами велся по-славянски, но Обещана слушала его урывками, и дальше ушей ее эти умные речи не проникали. Где Оттон, где Роман, кто они такие и ради чего между ними ждут ссоры – это все ей было куда менее понятно, чем ход звезд небесных. Появляться в палате ей приходилось часто: служанки так и сновали между поварней и гридницей, поднося новые блюда взамен опустошенных.