Чтение онлайн

Но здесь двор Эльги, кругом – ее люди. Ей стоит только двинуть бровью, и ее телохранители вмешаются и поддержат того, кого она выбрала. И кончится это противостояние, для Мистины длящееся уже второе поколение. Но если с Ингваром полем этой борьбы была любовь, то с его сыном он сойдется в смертельной схватке.

– Знаешь, – через мгновение звенящей тишины сказал Мистина, – мне уже намекали на измену вождю. Сразу после смерти Ингвара. Тогда я предложил любому выйти, сказать мне это в глаза и драться со мной. Никто не вышел. Ты был мал, но тебе со мной биться нельзя, боги против. Помнишь тот меч, что у древлян отняли? Помнишь, Асмунд, ты сказал: боги свою волю явили, и добро на том? А ты, Игмор, хочешь потягаться, кто тут лучший воин в дружине? Ты хоть и здоровый вырос, а я еще не хвор против тебя встать. Когда вам было по шесть лет, вы все хотели такой же меч, как у меня. Ратияр вам такие же резал и рукояти чернил, чтобы было похоже на мой Крыло Ворона. Он и сейчас при мне, из руки не выпадает пока.

«Хватит, прекратите!» – хотелось крикнуть Эльге, но она молчала. Она хозяйка этого дома и княгиня Руси, но мужчины должны между собой разбираться сами – даже когда это самые дорогие, самые важные, самые ценные для нее люди на свете.

И еще одно она знала, вынеся из опыта своей уже довольно долгой жизни: им невозможно разобраться раз и навсегда. Мужчина всегда, с детства и до старости, снова и снова должен доказывать то, что он мужчина не только по названию. Себе, другим мужчинам, женщинам, богам. У нее на глазах и Мистина, и Святослав уже делали это много раз – и будут делать еще.

– Ну что, меч… – хрипло сказал Игмор. Он и так-то не славился быстротой ума и красноречием, а сейчас его мучила необходимость поддержать князя, но мысли и слова не давались. – Давно уже мне не шесть лет. Меч у меня настоящий. И я не буду как ты. Я умру вперед моего князя – так я сказал, так и сделаю. Боги меня слышали.

– Вот он – настоящий мне брат! – Святослав обнял Игмора за плечи, и тот просиял, так отличенный перед обоими дружинами. – А ты, Свенельдич…

Оставив Игмора, Святослав подошел и остановился в двух шагах от Мистины. Тот не дрогнул, его бережатые источали напряжение – оставаться на месте в готовности на полувдохе рвануться вперед.

– Доставь мне Хилоусов меч. Если он не найдется… я не уйду из Киева, оставив здесь тебя. А уйти мне надо, воевать кагана и его звание добывать я решил твердо. Понял? Не вернется ко мне мой меч – в моей берлоге я второго медведя не оставлю.

«Пропади все пропадом!» – устало подумала Эльга. Сын грозит Мистине изгнанием? Ну и пусть. Она уедет с ним. Они вместе уедут обратно в Псков, а может, в Хольмгард, где Мистина родился. А Святослав пусть-ка один управляется с этой державой от Варяжского моря почти до Греческого. Долго ли продержится, с его-то привычкой глядеть в небо и не замечать земли?

– Я тебя не оставлю. Ты не бросил меня, когда мне было трудно. И ведь я знаю, от чего тебе пришлось отказаться. И я не брошу тебя. Если ты не сможешь оставаться в Киеве, я уйду вместе с тобой.

– Куда? – Мистина взглянул на Эльгу почти весело. – Куда мы можем отсюда деться?

– В Выбуты. Уж моей вдовьей доли сынок не лишит, чем жить, у нас будет. Или поедем в Хольмгард к Сванхейд. Ты ведь там родился, твоя мать там похоронена. Не худо станет там и жизнь закончить.

– Думаешь, Сванхейд нам обрадуется? Будешь при ней жить вдовой ятровью?

– Я ее видела один раз, она мне показалась разумной женщиной. Сейчас вся ее семья – один-единственный внук, с нами за ее столом не будет тесно.

Мистина помолчал, лежа на спине и глядя в темную кровлю. Если бы его раздумья оставляли следы, то кровля над княгининой шомнушей была бы покрыта ими уже в сто слоев.

– Ты ведь не веришь в это, – сказал он чуть погодя. – Никуда мы не уедем.

– Пусть так. Но мы или уедем, или останемся. А не ты один.

Даже Эльге Мистина не мог рассказать, на краю какой пропасти сегодня стоял и как ему до сих пор от этого страшно. Был миг, когда кто-то в душе сказал: хватит. Может, Один. Может, Нидхегг. Но в тот миг он был готов совершить то, от чего много лет себя удерживал. Убрать то единственное препятствие, что отделяло его от киевского стола – и от Эльги. Стол ему не нужен, но в это никто не верит, и оттого вечно находится кто-то, кто толкает его к предательству или винит в предательстве. Убей он сегодня Святослава… Киев он, может, подчинил бы. Северная Русь могла бы достаться Улебу – он как сын Ингвара имеет право. Но Эльге уж слишком быстро и непреложно пришлось бы решать, с кем из двоих останется ее душа. Мало кто понимает, что Эльга, смарагд земли Русской, своей красотой и душевной силой удерживает эти просторы от распада не менее, чем мечи дружины, обязательства дани и выгоды обладания торговыми путями. Не станет ее – мечи дружины Святославой не принесут мира и единства туда, где исчезнет власть любви.

– Так что мы будем делать дальше?

– По свежему следу этот чертов пифос найти не удалось, надо признать, – ответил Мистина, не показав, из какой дали его вернул ее вопрос. – Может, он еще найдется, но уже не так скоро. Теперь надо ждать, пока всплывет сам. Наблюдать, держать под присмотром торговых гостей… Тот, у кого он сейчас, попытается его из Киева вывезти и продать где-то далеко. Может, у греков. Скорее всего у греков – они лучше оценят, что это такое. Со следующим обозом пошлем самых надежных людей. Тови – обязательно, может, Альва или Ратияра с их парнями, чтобы не упустили, когда золотой кончик засияет. Но следить надо за любыми гостями. За немцами тоже. Представь, тать вздумает предложить Хилоусов меч Оттону? В пару к Святому копью. Значит, выйдет на немцев.

– Они же к хазарам поедут.

– Значит, кагану!

– Кагану! – Эльга засмеялась. – Неужто и каган к Хилоусовой славе ревнует?

Мистина помолчал, потом все же спросил:

– А Святослав… он не знает… кто из них старший?

Эльга поняла его, но ответила не сразу.

– Думаю, нет. Выдать мог только Асмунд, но он едва ли. Он, поди, и сам давно забыл.

Ингвар в свое время роздал наложниц своим бережатым не просто так. Эльга желала, чтобы другие жены не могли родить ему сына раньше, чем она, чтобы этому сыну в будущем не пришлось спорить со сводными братьями за старшинство и наследство. Она не знала, да и никто не знал, что в тот зимний день, когда довольные Ивор, Хрольв и Гримкель увели свои «подарки», одна женщина уже носила дитя Ингвара – ее собственная сестра Ута. Уту отдали в жены Мистине, но сделанного было не вернуть. Ребенок Эльги родился на два месяца позже. Это скрыли: о родах Уты знали только домашние, имянаречение ее сына устроили позже, и в глазах ближиков Улеб был младшим. Теперь, пожалуй, только Эльга, Мистина, Асмунд – родной брат Уты, да сама она знали правду.

– Мне Тови передал… – заговорил Мистина, – а ему сказал немец, самый бойкий из них. Что, может, этот меч вовсе не Святославу назначался. Если старшему из двоих – то Улебу. Святша старшим числит себя, сам сказал сегодня, что, мол, Улеб лишь его отражение. Но если наоборот? Может, этот псифос оттого и сгинул, что его пытались отдать не в те руки? Нашел его папас – а крещен Улеб, а не Святша. Если это был дар грекова бога, то крещеному человеку, так?

Эльга задумалась. Если принять мысль, что Хилоусов меч предназначался не Святославу и тот об этом догадался, то мог бы отнять его, не выбирая средств. Но тогда сейчас меч был бы у Святослава и он его не искал бы. Притворяться, лицемерить – это не для него. Он хозяин в этом городе и во всей державе, ему не перед кем стыдиться. И зачем было бы убивать папаса, да еще в святилище?

– Но отца Ставракия-то кто зарезал? Чьи руки?

– Приводили ко мне двух-трех баб и одного чудилу полоумного. Они бесов видели, хотя оконца у них вовсе не на тут сторону выходят. А одна и вовсе через глухой тын.

– Святы деды. – Эльга помолчала, потом вдруг села. – Никак не могу поверить: в моем городе какой-то злыдень два месяца мутит народ! Помнишь, ты говорил: сперва ударили в папаса, потом в нашего племянника, а потом… О боги! – Она повернулась к Мистине и схватила его за плечо. – Они ведь уже ударили в тебя! В нас! Пусть руками Святши – но без всего этого он не грозил бы тебе! Что же это за бесы? Никто из наших не может быть, своих мы знаем! Как будто и впрямь невидимец какой!