Чтение онлайн

Ратияр привез всех четверых немцев. Часть людей во главе с Арни-младшим осталась обыскивать занимаемый ими дом и опрашивать торговых гостей, живших в других домах и обычно коротавших вечера с отцом Теодором. Мистина ждал в гриднице, в окружении своих хирдманов, хищным блеском глаз и внешней невозмутимостью схожий с Белым Волком – лесным князем – среди его серой братии.

– Слышали, что случилось?

– До нас дошли вести, что язычники убили греческого клерикуса, – с надменность, за которой сквозила тревога, ответил Рихер. – Принесли его в жертву своим богам.

Выглядел он не лучшим образом: бледноватый, глаза тусклые, невольно морщился, как человек, у которого болит голова. И пристальный взгляд Мистины, проникающий в самую душу, не мог принести облегчения.

– Такие случаи бывали, – поддержал отец Гримальд, с бурыми мешками под глазами, с четками в руках, со взъерошенный седой шевелюрой вокруг гуменца [688] . – Многие святые мужи бывали убиты жестокими людьми, о чьем спасении заботились, не щадя жизни. Господь увенчает их славой в своих небесных чертогах. Даже завидую ему – он уже водворился в славе и снискал мученический венец… Есть ли в городе кто-то, кто сможет отпеть его? Если нет, то я охотно отдам долг собрату, пусть они и схизматики. Но Господь…

– Откуда об этом знаете? – прервал его Мистина, не столько слушавший эту речь, сколько наблюдавший за лицами послов.

Лица были испуганные, но тут дивиться нечему – всякий испугается, поняв, что придется отвечать на вопросы об ужасном убийстве, да еще и в чужой стране, где охотно обвинят чужаков.

– Люди рассказали рано утром, – ответил Рихер. – Наши друзья-торговцы. Об этом знает весь город.

– У вас вчера гулянка была, а, Тудор? Когда разошлись?

– Еще было светло.

– То есть, как стемнело, у вас в доме никто из чужих не остался?

– Из чужих? – удивился вопросу Рихер. – Зачем нам чужие?

– Чтобы сказали, кто из вас ночью из дома уходил.

– Уж не думаешь ли ты… – Рихер вскинул голову, – что это мы зарезали того несчастного? Мы, христиане, убили человека на языческом камне? В жертву дьяволу? Клерикуса?

– Я ночевал у Торлиба, твоего родича, – торопливо вставил Хельмо. – Приехал к нему еще засветло и оставался… уехал после завтрака.

– У Тор… у Торлейва? – Мистина уставился на него. – С чего бы? И часто ты у него ночуешь?

«Он ведь не баба!» – невольно закончил Мистина эту мысль, уже тем раздосадованный, что в это дело как-то замешался племянник.

– Вчера мы… – Хельмо покосился на Рихера, – немного повздорили, я был раздосадован и хотел утешиться беседой с другом.

– Приведите Пестряныча-младшего, – велел Мистина отрокам.

– Если так… – в явном колебании начал Рихер, – если ты думаешь… что нам нужно оправдать себя… что я… Я тоже ночевал не дома. Я был у Станимира… Ночь провел там.

– И ты хотел беседой с другом утешиться?

– Хотел узнать, что еще говорят про тот золотой меч и что князь намерен с ним делать. Но у Станимира такое крепкое медовое вино…

Приехал Торлейв и подтвердил: Хельмо явился еще засветло и оставался на всю ночь. Никак не мог выйти со двора, прикончить папаса и вернуться так, чтобы никто в доме не заметил. Тем временем послали Велерада к Станимиру, и тот передал: Рихер приехал к ужину, как уже случалось несколько раз, но слишком усердно налег на медовуху и в сумерках заснул за столом. Его перенесли на лавку, наполовину раздели и оставили спать, поставив рядом кринку кваса. Выйти ночью тайком он не мог – на дворе псы.

Вообразить же отца Гримальда, вдвоем с отцом Теодором волокущих связанного греческого собрата-иерея в языческое святилище, чтобы там выпустить ему кишки, не мог даже Мистина. Арне вернулся ни с чем: в Ратных домах не нашлось ни золотого меча, ни кусков пергамента с греческими буквами. Он привез горсть пергаментных клочков, найденных в вещах Хельмо, но те были мелко исписаны по-латыни. Будучи спрошен, Хельмо ответил, что это молитвы: молитвенника у него нет, и крестная мать, госпожа Матильда, самолично переписала для него несколько молитв к Богородице, провожая в дальнюю дорогу. Очень просит вернуть ему благословение крестной-королевы.

С тем немцев пришлось отпустить восвояси. Отец Гримальд напоследок попросил разрешения отслужить по отцу Ставракию в церкви заупокойную службу, но Мистина махнул рукой:

– Скройся. У княгини спрашивай.

Уместно ли римскому клирику служить по-латыни за упокой греческого папаса, убитого на языческом жертвеннике, мог решить разве что епископ, а ближайший епископ – в Корсуни…

Этот день и следующий прошли в разысканиях, ни к чему не приведших. Толковых видоков, заметивших какое-либо движение той ночью на торжке или близ святилища, не нашлось. Именно это склонило Киев к мысли, что папаса унесли бесы, они же и прикончили. Волнение не утихало: утром люди шли косить к речке Дарнице, где были лучшие возле Киева луга, чтобы не оставить скотину без сена, зато вечером собирались толпами и не расходились до темноты, толковали на все лады, предрекали беды. Одульв постоянно держал на Эльгином дворе два десятка готовых в бою хирдманов с конями – если придется оттирать разозленную толпу. Эльга принесла в Киев Христову веру, к ее дружине принадлежал убитый папас, а напуганная и обозленная страхом толпа легко забывает любовь и стремится снести то, что ее пугает.

На второй день к Святославу явились киевские старейшины полян – главы исконно живших здесь родов. Себенег, уже седой, с угольно-черными бровями и горбатым носом – знак его небольшой доли хазарской крови, оставшейся еще от кагановых сборщиков дани. Молята Войнилович, Гордемир Добылютович – старейшина Гордезоровичей, Воротикрай – глава рода Честонежичей, Угрей – глава многочисленных Угоровичей. С ними пришел и Острогляд – всю жизнь он держался руси, но тоже принадлежал к старшим киевским родам, давнишним обитателям Киевой горы. Иные из этих людей говорили, что деды их жили на этих горах еще до самого Кия, и сохранили предания, как он со своим родом пришел с левого берега, через перевоз. Каждый из них был старшим жрецом для своего рода, знаком этой власти и близости к Темному Свету служили посохи с бородатой головой чура на верхнем конце. На княжеские пиры бояре являлись в нарядных цветных кафтанах, отделанных шелком, при сборе войска облачались в кольчуги, но теперь надели старинные носовы из белого холста, в которых приносили жертвы своим чурам и богам, и тем самым приобрели сходство с толпой чуров, явившихся с Темного Света спросить за оскорбление.

– Знаешь, княже, какая беда великая случилась, – объявил Дорогочад, внук того мудреца Дорогожита, что когда-то обучал юного Святослава тайнам общения с богами. – Осквернено святое место злодеянием, кровью чужака. Погублено святое место, где деды наши к богам взывали. Скажи, как быть, как вину искупить, Святую гору очистить.

– При таких делах святое место покидают, другое избирают, – добавил Гордемир. – Или придется нам другую гору выбирать?

Дело это в первую голову касалось Святослава – князь был верховным жрецом земли Полянской. Эту честь сумел взять Олег Вещий, и ее по наследству получили его преемники.

– Поступим как всегда, как землю очищают, когда кровь злодейски проливается, – ответил Святослав. Княгиня Прияслава подумала об этом раньше всех и подсказала ему выход. – Пусть каждый в Киеве человек, муж или жена, принесет ветку на то место, где пролилась кровь, и у богов прощения попросит. В Купальскую ночь сожжем все разом – огонь землю-матушку очистит. Не смилуются боги – сделаем так до трех раз. Если и тогда не дадут добрых знамений – будем богов вопрошать, принесем жертвы, пустим жеребца, чтобы боги нам новое место указали.