Чтение онлайн

– Не благодавать, а благодарить. – Витляна сорвала белую нивянку и пощекотала ему шею.

– Благо-дарить… я понял, серельмем [702] . – Деневер отобрал у нее ромашку и взял стебель в зубы.

Она часто учила его правильно говорить на славянском, а сама вслушивалась в звучание его родной речи, и та казалась очень красивой – как все, что связано с ним.

– Научи меня каким-нибудь вашим словам, – попросила Витляна. – Мне нравится ваша речь.

– Это иметь легко. – Деневер сел и повернулся к ней. – Наша речь – легко. Скажи один слово: серетлек, и ты сказать как сразу много слов.

– Серетлек? – неуверенно повторила Витляна. – А что это значит?

– Это значит: я тебя люблю.

Витляна слегка опешила, не зная, засмеяться ей или возмутиться: ее заставили сказать, будто она его любит… Но разве это не правда?

Опираясь рукой о траву, Деневер придвинулся к ней. Его яркие карие глаза светились совсем близко от ее лица, на губах играла мягкая влекущая улыбка.

– Серетлек, ты мой самый красный золотой солнце, аз элет файара эшкюсём [703] .

Витляна сама не поняла, как ее глаза закрылись, словно не выдержав света этих звезд, и в тот же миг губ коснулся первый бережный, но уверенный поцелуй…

Деневер провожал ее, ведя за собой коня, почти до самого Витичева, до тех последних кустов, где их уже могли бы увидеть от ворот крепости и тем более дозорные со стены. Вечерело, запели соловьи, и оттого еще тоскливее было отпускать его в угорский стан, чтобы самой идти в город.

У тех кустов он поцеловал ее в последний раз, и она бегом пустилась догонять девчонок: те далеко опередили ее и со скучающим видом ждали у ворот. Тормар наказал им не оставлять Свенельдову внучку одну, и они все время мялись где-то поодаль, сами весьма недовольные. В свои годы они прекрасно все понимали: у самих на уме были только Тормаровы отроки и всевозможные любовные шашни. Но Витляне было все равно, кто на них смотрит и что думает: мерцающее облако счастья отделяло ее от всего мира надежнее каменной стены. «Вирагом, вирагом! – звучало у нее в мыслях, пока она входила в ворота. – Цветочек мой, цветочек! Те энгемет, эн тегедет. Я – тебя, а ты – меня». Каждое из этих слов казалось ей прекрасным, при каждом вздохе по телу растекалось ощущение счастья. Никогда раньше она и не думала, что можно испытывать такое блаженство только от того, что кто-то учит тебя песне на незнакомом языке.

Уже привычным путем она прошла от ворот к Тормаровой избе, поднялась на крыльцо…

– Хейльду! – Какой-то парень из сидевших на скамье под навесом, ближе всех к двери, вскинул ладонь.

Витляна с изумлением узнала Хавльдана, из бережатых ее отца: Хальвдан был варяг, датчанин, и разговаривал на северном языке.

– А ты что здесь… – начала она, но Хальвдан молча сделал ей знак в сторону двери.

Этот знак Витляна тоже знала: так бережатые между собой обозначали присутствие господина.

Витляна вошла – и обнаружила у стола, рядом с Тормаром и двумя-тремя его десятскими, своего отца.

Совершенно растерявшись, она застыла у двери. Не то чтобы чего-то испугалась. Просто за эти четыре-пять дней все для нее настолько изменилось, что вторжение привычных лиц из привычной киевской жизни произвело такое же впечатление, как тяжелый камень, с размаху влетающий в тонкую ледяную корку на воде.

– Моя дорогая! – Мистина увидел ее и широко улыбнулся. – Заходи.

Он встал и пошел ей навстречу, наклонился, поцеловал. Судя по его довольному виду, дочь была в милости, будто и не случалось между ними никакой размолвки.

– Ты… за мной? – с замиранием сердца вымолвила Витляна.

Мысль эта, такая внезапная, будто она намеревалась поселиться в Витичеве навсегда, поразила ее ужасом. Отец же ставил ей какое-то условие возвращения, которого она не собиралась выполнять, а значит, и не ждала отъезда, да и не желала. За все это время она лишь раз вспомнила о Хилоусовом мече. Торлейв сказал, что его нет под громобоем, значит, она не знает, где он сейчас, а раз не знает, то и отцу передать не может. А раз не может, то и в Киев он ее не вернет, – так ей думалось, но возвращаться туда, покинув Деневера, она вовсе не хотела. Отец, явившись, будто гром с ясного неба, грозил уничтожить ее счастье. Да и сейчас уже оно казалось сном: так, проснувшись и видя лица домочадцев, вспоминаешь незнакомые лица из сна.

– Да, загостилась ты здесь. – Мистина повел ее к столу. – Ты голодна? Говорят, с утра ушла и пропала, видать, не ела ничего?

– Да девицы как птички – ягодок поклюют и довольны, – добродушно заметил Тормар.

На самом деле Деневер привозил лепешки и овечий сыр, так что совсем голодными они весь день не сидели, но об этом Витляна не собиралась рассказывать.

– Ешь, а то потощаешь, а нам теперь нового жениха искать. – Мистина, явно веселый и всем довольный, подвинул к ней кусок жареного мяса на ломте хлеба: для знатного гостя Тормар велел зажарить барашка. – К уграм хочу заглянуть, посмотреть, как у них дела.

– Ты еще… не виделся с ними?

Витляна взяла хлеб и мясо, взяла со стола хорошо ей знакомый отцовский нож, но от волнения не могла есть.

– Нет, я только сейчас приехал. Послал к ним отрока, завтра побываю. Хочешь со мной?

– Нет. Да.

Витляна сама не знала, хочет ли увидеть Деневера при его старших родичах и при своем отце. Наверное, завтра Деневер не станет ее искать на ягодных полянах, зная, что к ним в стан прибудет Мистина?

Не донимая ее, отец снова сел, придвинул к себе чашу, мужчины вернулись к прерванной беседе. К удивлению и облечению Витляны, речь шла не о киевских делах, не про опостылевшего беса Ротемидия и не про Хилоусов меч, а про какое-то столкновение в степи с печенегами десятилетней давности. И до самого отхода ко сну отец ни слова не сказал ей о том, из-за чего она здесь оказалась.

На ночь Мистина остался в Тормаровой избе. Витляна долго не могла заснуть, слушая, как отец дышит во сне на соседней лавке. Неужели завтра он повезет ее домой в Киев, и все на этом кончится? В эти дни она не задумывалась о том, чего ждет от будущего: все ее силы сосредоточивались на ожидании новой встречи с Деневером, и время от вечера до нового утра тянулось так долго, что более отдаленное будущее не помещалось в мысли. Угры должны были пробыть под Витичевом еще около месяца, и это время виделось ей бесконечно долгим. Казалось, по истечении этого месяца наступит какая-то другая жизнь, невообразимая, как после нового рождения.

И вот она наступила, внезапно и неотвратимо. Но разлука с Деневером грозила разрывом самой ее души. Может, угры еще приедут в Киев попрощаться перед возвращением домой… но они с Деневером даже словом не перемолвятся наедине, и это драгоценное свидание будет мучительным в своей бесполезности. И что же – и все? За последней встречей лежала густая чернота. Никакой жизни там быть не могло. Как же она будет жить… придется выходить замуж… за какое-нибудь чучело гороховое вроде Унегостя… Да, Унегость женился на этой увырье Явиславе, но в Киеве много воевод, побольше и поменьше, и у всех имеются сыновья. Но ей не нужны воеводы. У нее уже есть ее месяц ясный, и стоит ему закатиться за край неба – никакие иные светила над нею не взойдут.

Но что сделать? Ее счастье, хотя бы то, чтобы пробыть в Витичеве столько же, сколько угры, стоило любой цены. Можно отдать все… и кое-что у нее и правда есть.

Если отец подал бы весть о своем приезде заранее… если бы она знала о нем хотя бы нынче утром… Прежде Витляна со снисходительным презрением относилась к девкам, что заводят младенцев еще до замужества, уверенная, что она такой глупости никогда не сотворит, но сейчас подумала: если бы такое случилось, добиться согласия отца на брак с Деневером было бы куда легче. Сегодня днем в роще ей стоило только мигнуть, только подумать об этом в ответ на его вопросительный взгляд… А теперь поздно.