Чтение онлайн

Быстро темнело. Пока князь не объявил своего решения, гриди спорили, стоит ли ехать в Витичев и можно ли еще догнать угров. Сходились на том, что догонять их особо незачем. Самим-то ради чего подставляться? Состояние трупов немало сказало опытным глазам о ловкости, с какой убийцы обращались и с луками, и с мечами. Но нам-то что до них? Кто придет за них жаловаться? Немцы – не свои, а если Оттону нужно, пусть он их и ловит.

Упоминали и Мистинину дочку – кто с сожалением, кто со злорадством.

– Свенельдич тоже нынче с убытком.

– А мог бы быть – с прибылью.

– Думаешь, больше бы обрадовался?

– Красивая была девка. Мало в Киеве таких.

– Нам все равно бы не досталась.

– Хотел от сорома спрятать – еще хуже вышло.

– Вот Гостята дурень – на какую-то плотву сушеную такую невесту променял.

– Это все те жабы! Сильные чары бабка сплела – подкинула поклад, и весь их сговор к лешим пошел…

– Да Гостята и раньше по другой сох – только не взошло у него, как ни бился…

– Эй, я все слышу! – донесся низкий голос Хавлота: болтовня уже задевала его свояченицу, а значит, семейную честь.

Святослав молчал, и гриди видели по его спокойствию, что гоняться за уграми им едва ли придется. Опомнившись от изумления, Святослав уже был недалек от мысли, что сами боги вмешались, избавив Киев от всех служителей Христа. Приняв посольство с грамотой Оттона, он, князь, обещал немцам безопасность на своей земле, но подписанного и скрепленного клятвами договора, как с греками, что охранял бы жизнь приезжих, у Руси ведь нет. Убили немцев не его люди. Даже если Оттон обидится, пусть винит свою вражду с уграми…

– А это того волота звали Ротемидий, да? – толковал с кем-то из приятелей Девята. – Который похоронен? Это его дух из могилы вылез, да?

– Откуда он взялся-то тоже, сроду ни про какого Ротемидия не слыхали тут…

– Хватит болтать! – прикрикнул Святослав, которому мешали думать, и все замолкли.

Отец Ставракий погиб, диакон Агапий служить без него не может. И диакон Теодор не может – им посвящения не хватает, они могут только прислуживать настоящему папасу. А настоящих не осталось. Отца Агапия с Платонидой можно будет следующим летом отправить назад в Греческое царство, а пока у Эльги поживут, от них вреда не будет. Куда теперь Тудора девать? Уж верно, один он хазар крестить не поедет…

– Больше – все, никаких папасов! – отвечая своим мыслям, сказал вслух Святослав. – Ни от немцев, ни от греков, ни от ётуна лысого – будет с нас.

– Это правильно, – пробурчал кто-то из череды укрытых плащами тел.

– Ты бы ложился тоже, княже, – подхватили с другой стороны. – От мрецов у нас дозорные есть, чего тебе-то сторожить?

Святослав поднял голову к темному небу – и впрямь засиделся. Поднявшись, огляделся, отыскивая, где оружничий приготовил ему лежанку, потянулся… и замер с разведенными руками.

Стоило ему сделать пару шагов и оставить костер за спиной, как стал виден огонек вдали. Не очень далеко – примерно там, где еще лежат на дороге изрубленные тела…

Святослав поморгал – огонек не исчез. Потер глаза – все горит.

– Что ты там увидел? – Сзади к нему подошел Игмор.

– Огонь вон. Это кто же такой смелый… это же прямо возле того места… Глядь, ворожить, что ли, кто-то взялся? Мертвецов поднимать?

– Где огонь?

– Да вон! – Святослав показал. – Это ж то самое место, где немцы лежат.

– Они и зажгли? – К ним подошел Добровой. – Где огонь-то?

– Да вон! Вы что ослепли оба? Глаза протрите.

Оба сына Гримкеля Секиры честно потерли глаза.

– Не вижу никакого огня, – сказал Игмор. – Черно все, как у черного медведя в заднице.

Святослав все смотрел на ровно горящий огонек, пытаясь понять, кому мерещится: ему – огонь, или гридям – чернота. Ночь была обыкновенная – теплая, пронизанная пением ночных птиц. В кустах у Днепра щелкали соловьи. Остро пахла земля, увлажненная вечерней росой, в траве бодро скрипели цикады.

Где-то вдали прокричала неясыть. Святослав вздрогнул, и эта дрожь помогла ему понять: это знак. И огонь из тех, кто предназначен только для одного. Потому другие его и не видят.

Он еще раз огляделся. Вон Днепр, вон дорога. Огонь горел именно там, где погибло посольство… И в той же стороне, лишь чуть ближе, стоит волотова могила…

«К Перунову дню Хилоусов меч будет у тебя! – пару дней назад объявила ему Прияслава, едва лишь он проснулся. – Я видела Рагнору, она сказала это!»

Внутри возникло некое чувство, схожее с течением темной реки. И эта река тянула в темноту, к огоньку…

– Я пойду туда. – Святослав сделал шаг вперед.

– Княже, ты что! – Игмор мигом преградил ему дорогу. – Куда тебе ночью одному!

– Мы с тобой! – Добровой подскочил с другой стороны.

– Нет. – Святослав отодвинул обоих разом, будто раздвигал кусты. – Я пойду один. Этот огонь горит для меня.

– А что если это мрецы? Заманивают?

Святослав помедлил. Темная река не отступала. Мысль о мрецах казалась мелкой, неубедительной. Там во тьме его ждало нечто куда более значительное. То, что манило с тех пор, как он впервые услышал про Ахиллеуса.

Ничего не ответив, Святослав стал спускаться с пригорка навстречу зовущему огоньку.

Месяц в первой четверти давал мало света, зато яснее сияли звезды. Блеск воды Днепра тоже помогал не сбиться с пути. Святослав уверенно шел по дороге и боялся только того, чтобы в темноте не наткнуться прямо на мешанину людских и лошадиных трупов. Впрочем, о приближении к ним предупредит удушающая вонь, а пока он свободно вдыхал плотный и свежий травяной дух.

Огонек не исчезал, напротив, быстро приближался. Через какое-то время сместился влево, и Святослав, расставшись с дорогой, медленно двинулся через луг. Раздвигая высокие травы, осторожно нашаривал ногами землю, чтобы не рухнуть в какую-нибудь яму.

Уже было видно, что впереди горит костер на возвышенности. В темноте Святослав не мог видеть, точно ли это волотова могила, но верил, что так оно и есть. Вот возвышенность придвинулась вплотную, ясно видны языки пламени. Обходя ее, Святослав два-три раза наткнулся на опутанные травой большие древние камни: ну точно, могила, вокруг нее когда-то был пояс из валунов. Нашел тропку и стал пониматься, чуть ли не на четвереньках, нашаривая руками уступы. Отблески пламени колебались наверху, но стояла тишина, Святослав слышал только шум от собственного продвижения.