Чтение онлайн

Какое это имеет отношение к предмету нашего разговора? Самое непосредственное, хоть мы и движемся к цели довольно извилистым путем.

Итак, создатели ПВЛ полагали, что полтораста лет назад у Ольги имелся на Старокиевской горе каменный терем, и к нему-то принесли древлянских послов, прямо в лодьях, от Днепра вверх по горе по Боричеву увозу. Каменный терем был летописцем упомянут потому, что в его время на Старокиевской горе, близ Десятинной церкви (она тогда была еще цела) имелись остатки некоего каменного сооружения, которое местные жители (киевляне) считали за развалины Ольгиного дворца. На самом деле это были остатки от постамента под Владимирову квадригу (куда делась квадрига за полтораста лет, я предполагать не берусь). И, полагая благодаря этим остаткам, что близ нынешней Десятинной церкви был каменный терем Ольги, летописец «заставил» киевлян нести древлянских послов именно туда. Хотя в реальности сразу после гибели Игоря Ольга жила еще на старом княжьем дворе, и находился он, скорее всего, на другой вершине – на Замковой горе.

Какие-либо двухэтажные строения в Киеве фиксируются только с первой половины XI века – и то это изба на подклете, еще не полноценный двухэтажный дом. Так что, как ни хотелось бы нам поместить столь выдающуюся женщину в каменные палаты навроде декораций кисти Васнецова, приходится признать, что жизнь свою она провела в избе. Ну хорошо – в большой избе.

Жилые помещения того времени – однокамерные, то есть в них была одна отапливаемая комната (истобка), и порой к ней примыкало нечто вроде открытых сеней. Признаков имущественного расслоения, проявившегося в строительстве жилья, за Х век еще нет: богатые жилища от бедных могли отличаться только размерами и теми деталями убранства, которые за тысячу лет не сохранились. Князь Х века жил в такой же избе, как всякий пахарь, только побольше и убранной греческой посудой, шелками и резными ларцами из военной добычи. Мы можем предполагать, что для князей строились палаты обширные: им ведь нужно место для спальни, для приемной, помещение для охраны, ближней челяди, да и какие-то кладовые, хранилища казны, скорее всего, тоже будут где-то здесь. Отопительные сооружении за Х век довольно примитивны – это печь, сложенная из камня, либо глиняная, либо вырезанная в материке, но без чего-либо похожего на дымоход. Топилась она по-черному. Да, и для князей тоже. С этим, кстати, связана, как я считаю, и небольшая, по сравнению с нынешним, «полная» продолжительность жизни: умереть в 50–55 лет не считалось рано, потому что к этому возрасту легкие уже несли большой урон от продуктов горения («дымной горести»). Правда, этнографы пишут, что если черная печь сооружена правильно и используется умело, то дым поднимается под кровлю и оставляет внизу возможность дышать свободно.

Итак, мы рассмотрели историю возникновения летописной легенды о том, что у княгини Ольги имелся каменный терем и ею было положено начало каменного строительства на Руси. На самом деле легенда возникла так: в конце Х века Владимир привез из Херсона бронзовую квадригу и для нее был сооружен на Старокиевской горе, близ Десятинной церкви, каменный помост; к времени создания ПВЛ, через полтора века, квадриги уже не было, а полуразрушенный помост считали остатками каменного терема Ольги – поскольку знали, что она в какой-то момент (после крещения?) переехала с Замковой горы на Старокиевскую. Из-за этого в легенду и оказалось включено, что именно сюда киевляне принесли от Днепра древлянских послов в лодьях, хотя на самом деле княгиня в период Древлянской войны жила на другой горе (Замковой). Упомянутый в летописи терем пытались найти и несколько раз принимали за него другие сооружения, возникшие позже. То есть в XII веке за руины терема принимали остатки постамента под квадригу, а в ХХ – уже другое, остатки сооружений конца Х – XII века. Те и другие ошибались, но благодаря легенде и раскопкам «каменный терем Ольги» прочно вошел в «большой миф». Даже вы вот, прочитав все это, все равно видите ее мысленно в высоком каменном тереме с резьбой…

Что эта схема формирования легенды может оказаться верной, показывают новейшие сведения. Вспомните каменную обкладку кургана под Псковом: после того как археологи нашли каменное кольцо вокруг основания кургана, местный фольклор немедленно породил не только «башню Ольги» как объект, но и целую легенду о том, как она стояла на этой башне, высматривая Игоря. А это ведь наше время, вот наши дни, когда научных данных гораздо больше, а устные сказания имеют гораздо меньшее значение. Какого уж критического мышления требовать от людей XII века…

Однако, с жертвенником или без жертвенника, нахождение на Старокиевской горе сакральной зоны (могильник, возможно, со святилищем) вполне вероятно. А значит, лет через 10–12 после смерти мужа, когда сын вырос, княгиня Ольга переселилась не просто на пустое место, а в сакральную зону. Шаг странный и вызывающий – славянские святилища всегда находятся вне жилой зоны, и в них никто не живет. Он должен иметь объяснение. Уж не искала ли она защиты под сенью святилища? С одной стороны, странно было бы христианке спасаться в святилище. С другой – там ее не тронут, если она сама не будет обижать богов.

И на эту тему – о близости княгини к богам, – мы можем поговорить все еще в связи с первым древлянским посольством, похороненным в своих ладьях.

При всей фантастичности сюжета о «первой мести Ольги» сама идея того, что людей в лодке закапывают в землю, ничуть не фантастична. Так делали на протяжении тысячелетий у самых разных народов. Правда, принято было закапывать в лодке уже мертвых людей. Обряд погребения в лодке археологически фиксируется еще в V веке до нашей эры – за полторы тысячи лет до случая с древлянскими послами. С чем это связано, мы уже упоминали в теме «девушка на переправе»: переход в иной мир мыслился как переезд через водную преграду, для чего, разумеется, нужна лодка, и это представление можно отнести к общечеловеческим. Ближайший к Ольге пример мы тоже приводили: в Старовознесенском могильнике Пскова есть погребение мальчика, вместо гроба уложенного в лодку-долбленку, и этот мальчик был непосредственно ее современником. Одной из женщин в том же могильнике дали с собой два весла; возможно, они были включены в погребальное имущество просто наряду со всем прочим ее добром, а может быть, не без мысли о предстоящей ей переправе. Захоронение в корабле\лодке было широко известно у скандинавов и имеет очень известные примеры (корабль из Осеберга). «Знатного руса» на Волге погребли в корабле (Х век); оставивший это описание арабский путешественник Ибн Фадлан пишет, что когда умирает бедный человек их среды русов, то для него делают маленький корабль и сжигают. Известны погребения такого типа в землях балтийских славян. Есть интересные данные о погребениях в лодке на территории Украины; лодкой был накрыт похороненный князь Глеб Владимирович (начало XI века). Также есть данные, что ладьевидные крышки гроба бытовали на Украине до позднего средневековья. Собственно у восточных славян погребение в лодке массового, широкого распространения не имело, но идея лодки как средства переправы на тот свет им, несомненно, была знакома хорошо.

И вот ПВЛ пишет:

«На следующее утро, сидя в тереме, послала Ольга за гостями, и пришли к ним и сказали: «Зовет вас Ольга для чести великой». Они же ответили: «Не едем ни на конях, ни на возах, ни пешком не идем, но понесите нас в ладье». И ответили киевляне: «Нам неволя; князь наш убит, а княгиня наша хочет за вашего князя», – и понесли их в ладье. Они же сидели, избоченившись и в великих нагрудных бляхах. И принесли их на двор к Ольге и как несли, так и сбросили их вместе с ладьей в яму».

Отметим здесь один тонкий момент. Когда древлян несут, в оригинале написано: «Они же с?дяху в перегбех въ великихъ сустогахъ гордящееся». Эти загадочные «в перегбех в сустогах» вызвали у историков много разных предположений. Все наши историки – Татищев, Карамзин, Соловьев – это место опустили и написали что-то вроде «древляне сидя важничали» или «гордящиеся сидели». Карамзин считал, что «перегибы» – это такие лодки, а «сустоги» означают кривляние. По мнению Соловьев, оба слова означают род одежды от понятий «перегибать» и «стягивать», и в целом он ближе к правде. В примечаниях [56] написано, что значение термина «сустога» неясно, и переведено как «в великих нагрудных бляхах». Однако никаких нагрудных блях в древнерусском костюме не было. Б. А. Рыбаков, помнится, предполагал, что «сустоги» – это застежки, и очень похоже на правду: во внутренней форме этого слова отчетливо видно «со-стегивать». Застежки (известные под кабинетным термином «фибулы») в раннесредневековом костюме распространены были очень широко.

Но это всего лишь матчасть. Мы же имеем дело с художественным произведением, а значит, всякая деталь в нем несла художественную нагрузку. Какую же? Зачем предание сохранило эти «великие сустоги»?

В собственно славянском костюме этого времени, в частности, древлянском, фибулы ничего интересного собой не представляли. Самый простой недорогой тип – так называемый подковообразный: разомкнутое металлическое кольцо (медное) с закрученными вверх концами и поперечной иглой. Совсем другое дело – скандинавский костюм. В нем имелись (в том числе и найдены на Руси) в большом количестве роскошные типы фибул: бронзовые, серебряные, с чеканкой, позолоченные, с литыми узорами, с искусно сделанными драконьими головками на концах. Можно предположить, что древляне, убив Игоря и его малую дружину, забрали у них эти застежки и скололи ими собственные плащи: в слове «перег(и)бех» – «перегиб» прослеживается намек на плечевую одежду, наброшенную путем перегибания, что подходит к «сустогам» – самые большие фибулы именно плащевые. Те действительно бросались бы в глаза. Очень логично для образа «глупых гордецов». Приехать в дом убитого, неся на себе яркое свидетельство своего преступления, было бы цинично для пришедших в большой силе, но крайне безрассудно для явившихся вдвадцатером.

Возможно, сам способ носить плащ «вперегиб» считался варяжским, дружинным: по данным погребений, у скандинавов была в том числе манера скалывать края плаща на боку под рукой, для чего его надо было перебросить через плечо. (Манера таким образом складывать и скалывать плащ хорошо опробована и широко применяется в исторической реконструкции.) Этим упоминанием сказитель хотел создать яркую сцену, где гордые собой убийцы, нарядившись на манер своих жертв в снятые с них вещи, едут к могиле… Сильный образ был, для тех, кто понимал его тысячу лет назад!

Знакомство с идеей лодки как средство переезда в мир мертвых обеспечивало этому эпизоду высокий художественный эффект в глазах слушателя (вполне очевидно, что слушатели у этой истории появились гораздо раньше, чем читатели). Ольга знает, что послы в лодке едут на смерть; киевляне тоже знают, что служат сейчас перевозчиками на тот свет, Харонами. Но почему-то этого не знают глупые древляне, хотя они выросли ровно в тех же языческих представлениях и связь лодки, в которой несут по суше, со смертью, должны были знать не хуже других. И эта их нереальная глупость обеспечивала истории такой сказочный, иронический эффект, «могильный юмор» раннего средневековья. Сокрушительный контраст: с высоты – в глубокую яму; от чаемой чести великой – к унижению и мучительной смерти.