Чтение онлайн

– Это будет лучше всего, госпожа, – кивнул Ингвар.

Вздумай он тут усадить Огняну-Марию на престол королевы, Торлейв, пожалуй, вызовет его на поединок.

Оставшись главой Олегова рода, Торлейв заметно изменился. При жизни Вальгарда младший из троих братьев всегда держался миролюбиво. Когда, тринадцать лет назад, молодой еще Олег Предславич предложил братьям своего деда обручить Ульвова сына Ингвара с Вальгардовой дочерью Эльгой, Торлейв лишь посмеивался. Тогда это были только слова, определявшие довольно далекое будущее семилетней девочки. Но вот прошли годы, давно нет Вальгарда, а та девочка – русская княгиня в Киеве. Два старших ее брата, Асмунд и Хельги, служат ей там, Эймунд погиб за морем, а Олейв и Кетиль совсем юны. И он, Торлейв, сын Асмунда, в одиночку должен решать, как сберечь честь их рода. А род этот так разросся и приобрел такое влияние, что править им по плечу разве что великану. Такие дела Торлейву давались с трудом – племянник Хельги справлялся с ними куда лучше. Но судьба никогда не спрашивает, хотим ли мы выполнять то, чего она от нас требует. Вопрос она задает лишь один: достойно ли ты себя покажешь?

С выражением упрямого вызова Торлейв выслушал длинный рассказ о походе на греков – об ужасах битвы в Боспоре Фракийском, когда струи жидкого огня лились на русские лодьи, будто гнев богов, и сжигали людей живьем. Берислава и Вояна то принимались, по обычаю, причитать о смерти Эймунда – они и правда любили младшего брата, – то умолкали, чтобы не пропустить дальнейшего. Ингвар заставлял гридей показывать следы ожогов, рассказывал про свои раны. Про отступление в Болгарское царство и женитьбу на Огняне-Марии. О походе Хельги Красного и Мистины по Вифинии и Пафлагонии. А также о том, как Эльга приняла его новую женитьбу и объявила, что отныне будет лишь его княгиней, но не женой. Вздумай он это скрыть – родня Эльги не поверила бы в такую ее покладистость и заподозрила бы, что он смирил ее законное возмущение силой.

– Выходит, твоя жена избрала Вышгород своим Трюмхеймом [233] , а ты, будто Ньёрд, без нее поселился у моря… – задумчиво произнесла Сванхейд, выслушав до этого места.

«Хотелось бы мне знать, от кого она теперь родит много сыновей», – следуя за мыслью о судьбе великанши-охотницы, добавила она про себя.

Впрочем, кое-какие догадки у нее имелись. Сванхейд не знала Эльгу, но знала человека, что остался возле нее в Киеве. И дивилась в душе, глядя на суровое лицо своего сына: он не догадывается, к чему толкает жену? Или молчаливо мирится с этим, расплачиваясь за свою неудачливость, за вину в семейном раздоре? За снисходительность Эльги и усилия Мистины по их примирению?

Но королева была слишком умна, чтобы заговорить об этом. Ингвар ведь может и разбить этот хрупкий мир, если поймет, что хотя бы еще один человек на свете подозревает о его цене.

Этим первым вечером Ингвар раздавал дары всей родне и младшим князьям – поэтому пир вышел веселый. Жители Поозёрья дивились греческим шелковым кафтанам и мантионам, кубкам, перстням с эмалью, ярко расписанным кувшинам. Слушали Бояна, что пел им под гусли сказания о своих предках:

Веками болгары отстаивали свои земли от посягательств греческих царей, и о том же были их старинные песни. Тот или другой греческий царь вновь приходил к старому ханскому Плескову, приморскому Несебру или на Дунай с оружием, осаждал города, вызывал багатуров на поединок, соблазнял их жен или сестер, если не мог одолеть в ратном поле… Жители северных земель внимали удивительным сказаниям, дивясь и на певца – смуглого, с выбритыми висками и заплетенными в косу длинными волосами с затылка. Иные только сейчас и узнали, что есть на свете такая земля – Болгарское царство.

А Сванхейд, посматривая на Ингвара, видела, как он хмурится. Видно, ему не пришлась по нраву песнь о том, как оставленную дома жену враг его льстивыми словами склоняет к предательству.

Но кто этот коварный враг? Неужто старик Роман, нынешний владыка Царьграда, затеет писать к Эльге соблазнительные письма?

Обсуждать поход пришлось еще не один день. Довольные подарками бояре приговаривали, что-де «добыча не хуже Олеговой», но когда улеглись первые восторги от чаш и паволок, многие сообразили: итоги похода вовсе не те, что были у Вещего. Олег еще под стенами Царьграда дождался послов от тогдашних цесарей, Льва и Александра: ему предложили мир и обсудили условия договора, что и был заключен на следующий год. Однако ни Ингвар, ни Мистина никаких царевых мужей в глаза не видели, а Хельги Красный дождался лишь предложения уйти, бросив добычу, и на обратном пути огненосные хеландии погубили половину его войска. Ясно было: греки не считают войну оконченной. Мирный договор и соглашение о торговле еще таились в глубинах облачного колодца судениц.

Конечно, сами цесари на берега Днепра и тем более Волхова с мечом не придут. Но если мир так и не будет утвержден, это будет означать, что война проиграна и все жертвы напрасны.

И вслед за этим обозначилось и другое: за договор еще придется повоевать.

– Я вижу, беды не оберешься с ваших походов, – говорил плесковский князь Воислав, дядя Эльги по матери. – Ты половину войска потерял, наших плесковских ратников едва половина вернулась – а совещания нет. Полторы сотни жизней – псам греческим под хвост. Второй раз идти – еще столько же людей сгубить? А если опять понапрасну?

– Ты недоволен нашими дарами? – Ингвар кивнул на синий шелковый камизион, в который Воислав не замедлил нарядиться. – И ваши люди получили свою законную долю. Если им кажется мало, то пусть спросят у себя – почему не взяли больше.

– Но чтобы договор получить, нужно опять свои головы под этот ваш олядный огонь подставлять! Я и так уж сестрича лишился! А какой парень был! Золото! Загляденье!

Теперь, когда Эймунд сгинул, Воислав куда охотнее отдавал ему должное, чем пока опасался, не вырастет ли из сына сестры соперник его собственным сыновьям.

– Боюсь, если Ингвар пойдет в поход… уклониться от него… у вас не выйдет, – с трудом переводя дыхание, вставил тучный Ветурлиди. – Наш род и ваш… связаны тремя браками. Мы слишком… близкая родня, чтобы друг друга… в беде покинуть.

– Тебе вольно о родстве рассуждать, ты сам-то в поход не пойдешь! – Воислав сердито глянул на толстяка, по чьему круглому лицу катился пот.

– Сам я, скажу тебе честно, порой не могу и до отхожего места дойти. Но у меня пятеро сыновей, двое уже ходили на греков, и они пойдут снова. А может, и еще двое, если до тех пор Халейгу исполнится семнадцать, а Исольву – шестнадцать лет.

– Не наш то был огонь, а греческий, – поправил Ингвар, бросив на старого дядю благодарный взгляд. – Но если мы откажемся от нового похода и не будем добиваться совещания, значит, смиримся с тем, что наши люди погибли напрасно. Вся эта рухлядь не вечна, – он ткнул в новый кафтан сидевшего вблизи Тородда, – износится она. Вечна только слава. А договор сохраняет силу тридцать лет. Пока не вырастут новые воины. И если вам, кривичам, чтобы собрать еще хотя бы полтысячи ратников, надо ждать тридцать лет… Ну, что же, в новом моем договоре с греками на вас месячины не пропишут.

– Твоем договоре? – обиделся раздраженный потерями Воислав. – А Киев-то чей теперь?

– Киев? Мой!

– А мы вот слышали, люди говорят… Говорят, черниговский твой воевода, муж нашей Володейки, сам себя князем поставил. И еще говорят, что жена-княгиня тебя из Киева выгнала и больше глаз на двор казать не велела – потому ты сюда и явился с болгарыней своей, ее родней и всей дружиной!

– Да кто тебе такого набрехал?! – Ингвар в негодовании быстро поднялся.

А в мыслях мелькнуло: что, если Воислав успел получить какие-то вести с полуденной стороны, с Днепра, и на самом деле все так и есть? Пробила холодная дрожь. Что, если Эльга примирилась с ним лишь притворно, чтобы выпроводить из Киева с половиной большой дружины, а сама объявила о разводе и забрала наследство дяди в собственные руки?