Чтение онлайн

– Да не всю жизнь! Ты сказала, что тебя считают утонувшей и не будут искать. Значит, сейчас им ничего не грозит. Они могут побыть там еще немного, пока мы все расскажем Ингвару и Мистине. Пусть Мистина приходит за ними сам. И если у него что-то сорвется и он не найдет свою семью живой, то не я буду за это отвечать.

Увидев Соколину и уразумев, что она ему не примерещилась, Логи-Хакон тут же приказал своим людям взять старейшин Лосяшек.

– Вы украли эту девку! – сказал он. – Она ведь не ваша. Где остальные?

– Не украли! – закричал Доброчай. – Не украли, а нашли!

– И других у нас нет, она одна была!

– На болоте нашли!

– У нас и платок ее есть!

– Какой, йотуна мать, платок!

– Да ее… чтоб она не сбежала.

– Это навка, – хмуро признался Оладья. – С болота девка. А так она хорошая, у нее все, как у девки…

– Да что вы мне брешете? – Логи-Хакон совсем было рассердился, но тут вмешалась Соколина:

– Воевода, это правда! – Она подскочила к нему и вцепилась в руку. – Навка я. С болота. Пойдем со мной, все тебе расскажу про наше житье болотное!

Логи-Хакон увел ее в избу, где поместился до завтра, выставив хозяев. Тут Соколина коротко рассказала ему о своих приключениях и потребовала:

– Идем нынче же на Игровец! Заберем наших всех!

– Идем? А ты запомнила дорогу?

Соколина запнулась и стала вспоминать.

– Нет, – вынуждена была признать она. – Не запомнила. Я вроде правильно шла… на полудень…

– Рассказать тебе, куда ты пришла?

– Да плевать! Возьми из здешних кого-нибудь. Они, поди, все этот клятый Игровец знают.

– Погоди. Ты здесь прикидываешься навкой, чтобы никто не узнал, что ты сбежала с Игровца, так?

– Так.

– А если я сейчас велю вести нас на Игровец – никто не догадается, да?

– Ну и пусть догадаются! Теперь же вы здесь!

– Мы-то здесь. Но если они только заподозрят, что нам там надо… А если Уту с детьми побросают в это Навье Око, лишь бы мне не достались? Тогда что?

– Не побросают, – упрямо, но не совсем уверенно отозвалась Соколина.

– Могут побросать. Народ здесь упрямый. Я слышал, Гвездобор дал приказ, чтобы, если за ними придут без него, немедленно всех убить. Твои сторожа их переколют, а сами в болота уйдут. Они – местные, они тут каждую кочку знают, а мы нет. Возьму проводников – будут водить три дня кругами, потом заведут и бросят. А пленников погубят.

– Ты боишься! – в отчаянии кричала Соколина, не привыкшая, что мужчины, кроме родного отца, противятся ее воле.

– Я не хочу, чтобы Мистина оторвал мне голову, если его семья пострадает из-за мой удали. Он – осторожный человек, ни шага не сделает, не подумав три раза. Может, он знает способ освободить их без всякого риска.

– А если не знает? Тогда мы только потеряем время!

– Время сейчас ничего не решает. До середины зимы ничего не изменится, пока древляне не соберут вече и не заключат новый договор с Ингваром. Или не объявят ему войну. У Мистины времени еще несколько месяцев. А если что-то сорвется, ему не с кого будет спрашивать, кроме себя. К тому же у меня на руках троллева куча куниц и прочих мехов. И они не мои, а Ингвара. Если я еще и дань погублю, Ингвар оторвет мне голову… во второй раз.

– Но что же – ты ничего не намерен делать?

– Я намерен… Вот что, – решил Логи-Хакон. – Я собирался идти отсюда назад вниз по Тетереву, к Днепру. Но теперь мы поступим по-другому. Мы пойдем через леса на верховья Ужа. Там поблизости сейчас должен быть Ингвар. Ута – сестра его жены, жена его побратима, и он – русский князь. Пусть он решает, как быть. Я сдам ему дань. Если он прикажет – пойду назад налегке за Утой.

На другой день киевская дружина покинула Лосяшки. За пояс у воеводы был заткнут навкин платок. Болотную девку он забрал с собой, согласившись засчитать ее за двухлетнюю дань. Но предупредил, чтобы лосяшкинцы не болтали о своей редкостной удаче: этак все примутся ловить навок и выловят с болота всех. Оладью с сыном Короваем он взял как проводников, чтобы отвели дружину сухим путем до верховий Ужа.

Напоследок навка потребовала отдать ей вздевалку. Бабы не хотели расставаться с такой диковиной – потом людям и показать будет нечего, – но воевода велел отдать: все ж хоть какое, а приданое…

Без Соколины дни на Игровце потянулись еще медленнее. В первые два-три дня Ута надеялась, что золовку поймают и воротят. Ей не стоило никакого труда изображать перед братьями Ходимовичами скорбь из-за якобы гибели Соколины в Навьем Оке: долго копившаяся тоска наконец переполнила сердце, и слезы неудержимо текли по ее обветренным щекам. Но вот миновало уже пять дней, и отсутствие новостей стало угнетать не меньше, чем прежде – боязнь их. Никто не появлялся. Если бы Соколина сумела найти княжью дружину, за ними уже могли бы прийти свои. Если бы она попала в руки местных, ее привели бы обратно. Так добралась ли она вообще до людей? Или сгинула в топи, досталась здешним владыкам, которых так неосторожно подразнила своей беленькой косынкой на краю Навьего Ока?

К тому же дети начали хворать. Сперва Держанка, потом Витянка, а потом Велесик слегли с кашлем и жаром. Ута не спала несколько ночей, отпаивая их брусничной и клюквенной водой, отваром брусничного листа и соцветий вереска – их она набрала и насушила еще в первое время заточения на Игровце, опасаясь именно такого случая.

– Где бы раздобыть меду? – приставала она к Ходимовичам. – Вы можете найти? Я вам дам серебряный шеляг за горшок меда! Когда-нибудь…

С собой у нее не было почти ничего из дорогих вещей – бус и заушниц она в дорогу не надевала, а золотой ромейский перстень у нее забрал еще в Малине Гвездобор. Обещал отвезти Мистине. И вот теперь Ута, жена и невестка богатейших воевод Русской земли, не могла достать ложку меда для своих кашляющих и пылающих жаром детей.

Впрочем, меда взять было негде. Братья Ходимовичи, которые к ним привязались за это время и охотно помогли бы и без шеляга, не знали дороги в весь и сами были вынуждены ждать, пока за ними придет отец.

Целебных трав, помогающих от лихорадок, Ута знала много, но по большей части их нужно было собирать весной и летом: цветки липы, кору ивы, почки сосны. А тех, у которых берут корни, ей мало удалось отыскать: не так много их растет во влажных местах. Несколько ночей Ута не смыкала глаз, кутая детей в вотолы, утирая мокрые лбы, а сама леденела от ужаса, что из четверых детей выживет один или двое. Тогда сердце ее на всю жизнь останется на Игровце, даже если их и вызволят когда-нибудь…

А что, если умрет она сама? Ута ведь тоже покашливала и порой чувствовала то жар, то озноб. Мысль о том, чтобы покинуть малых детей на болоте без своей заботы, казалась немногим лучше, чем потерять их. Ведь без нее им все равно не выжить.

Чуры мои, это вы меня наказывете? Долгими темными ночами, когда огонек лучины едва теплился в старом бабкином светце, Ута всматривалась в темноту и видела там давно минувшие дни. Эти жуткие ночи над кашляющими, стонущими в зыбком болезненном сне детьми воскрешали в памяти ту давнюю ночь, которую она провела в избе Буры-бабы над телом бесчувственной старухи. В ночь после того, как Мистина и его люди убили Князя-Медведя и увели с собой Эльгу. Тогда она, Ута, тоже осталась одна в глухой гнетущей тьме, населенной злыми духами, и ждала, что вот-вот кара обрушится на ее голову.

В те ночи ничего особо страшного не случилось. Но мертвые умеют ждать. Им спешить некуда. Они выждали, дали ей порадоваться жизни… Она думала, что наказание настигло ее, когда в тот же год был убит ее первый муж, князь Дивислав, а сама она скинула будущее дитя раньше, чем узнала о своей «тягости». Она думала, что расплатилась за свое невольное участие в том кощунстве. Но, оказывается, нет. Духи выждали и вот нанесли ей куда более тяжкий удар. Теперь у нее было целых четверо детей на руках, и каждый был ей по-своему неизмеримо дорог. Неужели она прошла такой долгий путь, чтобы в конце потерять все?