Князь Александр Сергеевич Меншиков. 1853–1869
Шрифт:
— Прощайте, Панаев; воротится ли князь? А мне такого командира не нажить.
Так и не удалось князю воспользоваться отдыхом, который мог бы весьма быть полезен для его здоровья. Здесь, в Бахчисарае, под гостеприимным кровом добрых, радушных людей, князю так отрадны были мельчайшие заботы и попечения о его спокойствии простой и с тем вместе деликатной женщины. На другой день, 20-го февраля, мы выехали из дома Подпати.
В Симферополе князю отвели официальную квартиру в прекрасном доме; но здесь было уже не то, что под мирным кровом Подпати. Здесь присутствие должностных лиц и городских властей, донесения, запросы из Севастополя — опять растревожили князя. Он спешил уехать в Николаев; приказал мне изготовиться к 23-му февраля, но прибытие накануне курьера из Петербурга заставило его отложить поездку. Получена была печальная весть о тяжкой болезни государя; великие князья вызывались в Петербург. Князь Меншиков, встревоженный сам, но, чтобы не повергнуть в уныние войска, тщательно скрывая полученное известие, поручил барону Остен-Сакену содействовать ему в том. Вследствие итого, их высочествам было сообщено, что они призываются в Петербург по случаю нездоровья августейшей их родительницы. Великие князья понеслись в Петербург; в Симферополе они не успели повидаться с князем; наскоро пообедали у губернатора. Один А. Д. Крылов, знавший истину, обедал в этот день с их высочествами и рассказал нам о тревожном состоянии духа и о той поспешности, с которыми великие князья неслись в столицу. Окружавшие Меншикова всё еще ничего положительного не знали, но расстроенное состояние духа и принужденность, с которыми князь и Крылов говорили с нами, не предвещали ничего доброго. В унынии бродили мы из угла в угол, мало разговаривая друг с другом, не в силах будучи чем-либо заняться…
Вдруг — зловещий посланный из Севастополя: барон Остен-Сакен извещает князя Меншикова, что союзники, вызвав парламентера, сообщили ему прискорбное известие о кончине императора Николая I!
Как громом пораженные, мы не знали чему верить: болезни ли императрицы, или кончине императора? Нас обдало ужасом; князь слег — у него открылась жестокая лихорадка: доктора настаивали на безотлагательном выезде князя из Крыма.
Тогда князь поручил мне расформировать нижних чинов состава главной квартиры. В то же время он вкратце сообщил мне смысл полученного им, 22-го февраля, рескрипта Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича от 15-го февраля, которым князь, за болезнью, увольнялся от звания главнокомандующего.
Вот содержание упомянутого рескрипта [23] :
«Государь, чувствуя себя не совершенно здоровым, приказал мне, любезный князь, отвечать вам его именем на последнего вашего курьера, от 7-го февраля.
Его величество крайне был огорчен неудачною попыткою, произведенною, по вашему приказанию, генералом Хрулевым, на Евпаторию, и значительною потерею, вновь понесенною нашими храбрыми войсками без всякого результата.
Его величество не может не удивляться, что, пропустив три месяца для атаки сего пункта, когда в нём находился самый незначительный гарнизон, не успевший еще укрепиться, вы выждали теперешний момент для подобного предприятия, тогда именно, когда, по всем сведениям, достоверно было известно, что туда прибыли значительные турецкие силы с самим Омер-пашой. Его величество не может не припомнить вам, что он предвидел этот грустный результат.
Из журнала осадных работ под Севастополем, его величество убеждается, что союзники, подвигаясь всё ближе, устраивая новые батареи, как против 4-го бастиона, так и на Сапун-горе, и получив значительные подкрепления, замышляют что-то решительное, что также подтверждается всеми газетными статьями.
С другой стороны, усматривая из ваших неоднократных донесений, что, при теперешнем числе войск, вы решительно считаете всякое наступательное движение невозможным, его величество видит один только выгодный исход всему делу, а именно: если неприятель покусится на штурм и Бог поможет отбиться, то немедля перейти в наступление, как из самой крепости, так и со стороны Чургуна на Кадыкиой, назначив для сего последнего движения сколь возможно большее число свободных войск с нужною артиллериею и кавалерией, дабы угрожать одновременно центру, правому флангу и даже тылу неприятельского расположения.
Если же неприятель сам предпримет наступательное движение, то его величество не сомневается, что принятыми вами мерами, на крепкой и почти неприступной позиции, ныне вами занимаемой и столь сильно укрепленной, вы везде встретите его и с Божиею помощью остановите всякое дальнейшее покушение.
Что касается до признаваемой вами необходимости нового затопления 3-х линейных кораблей для замены разнесенного прежнего заграждения севастопольского рейда, его величество, не отвергая пользы сего заграждения, не может, однако, не заметить, что мы сами уничтожаем наш флот.
За сим государь поручает мне обратиться к вам, как к своему старому усердному и верному сотруднику, и откровенно сказать вам, любезный князь, что, отдавая всегда полную справедливость вашему рвению и готовности исполнять всякое поручение, доверием его величества на вас возлагаемое, государь, с прискорбием известившись о вашем болезненном теперешнем состоянии, о котором вы нескольким лицам поручали неоднократно словесно доводить до высочайшего его сведения, и желая доставить вам средства поправить и укрепить расстроенное службою ваше здоровье, высочайше увольняет вас от командования крымскою армиею и вверяет ее начальству генерал-адъютанта князя Горчакова, которому предписано немедленно отправиться в Севастополь. До его приезда, его величество вполне остается уверенным, что вы с прежним усердием будете продолжать исполнять должность вами доселе занимаемую.
Известясь также о болезненном состоянии сына вашего, вследствие сильной контузии, его величество разрешает ему воротиться сюда и вместе с тем назначает его генерал-адъютантом.
За сим, государь поручает мне, любезный князь, искренне обнять своего старого друга Меншикова и от души благодарить за его всегда усердную службу и за попечение о братьях моих».
23
Как этот документ, так и последующие, были напечатаны частью в недавно вышедшем сочинении М. И. Богдановича «Восточная война 1853–56 годов», частью гораздо ранее в других официальных изданиях, каковы: «Русский Инвалид», «Военный» и «Морской» Сборники. Тем не менее, они помещены здесь, по тесной связи их с излагаемыми событиями, причем печатаются по точным копиям, снятым с подлинников в свое время, с разрешения князя А. С. Меншикова, составителем рассказов.
XX
По получении рескрипта, князь Меншиков написал Его Высочеству Государю Наследнику Цесаревичу следующее донесение от 24-го февраля 1855 года (за №553).
«Рескрипт Вашего Императорского Высочества от 15-го сего истекающего февраля месяца с изложением высочайшего увольнения меня от командования войсками в Крыму, застал меня уже в Симферополе, куда я прибыл по сдаче начальства генерал-адъютанту барону Остен-Сакену, и в положении здоровья столь расстроенного, что я лишен всякой физической возможности принимать участие в действующей армии.
Не сумею выразить Вашему Высочеству сколь глубоко чувствую и высоко ценю я то лестное внимание, которое оказано мне при этом.
Убежденный искренно, что в выполнении всего, требуемого настоящими событиями, одного усердия недостаточно — нужны силы и разумение, — я, с благоговейною признательностью приемлю высочайше дарованный мне отдых, так существенно моим ослабевшим силам необходимый.
Священным долгом поставляю себе, при свидании с князем Горчаковым, передать ему всё, что знаю, не только с откровенностью, но и с чувством той дружбы, которая взаимно связывает нас с юных лет.
При всеподданнейшем донесении Вашему Высочеству об этом, да будет мне дозволено обратить внимание Ваше, на — осмелюсь так выразиться — существенную необходимость дать преемнику моему разрешение двигать войска по своему ближайшему местному усмотрению в то время, когда придется ему маневрировать из одного края полуострова в другой и обращать головные войска наступательных колонн, те войска, которые будут ближе под рукой, для стратегического направления их от турок к сардинцам, либо к французам, или к англичанам, и обратно, смотря куда и как понадобится.
В таком передвижении могут быть войска 6-го корпуса и 8-я дивизия. Уполномочие — своевременно и по своему усмотрению распоряжаться сею последнею — необходимо дать моему преемнику потому, что их императорские высочества государи великие князья, между переданными мне высочайшими указаниями, изволили, также именем государя, объявить запрещение сближать к себе 8-ю дивизию. Разрешено было мне только одну бригаду передвинуть в случае крайней надобности и то не далее как до высоты Симферополя.
Вышеизложенное соображение мое повергаю милостивому воззрению Вашего Императорского Высочества.
Тяжкое состояние моего здоровья вынуждает меня, по настоятельному требованию медиков, не оставаться долго в Крыму».
В бытность нашу в Севастополе, состав нижних чинов при главной квартире был не велик; насчитывалось всего-навсего 58 человек; в этом числе были: 4 сапера, 39 казаков, 8 балаклавских греков, 5 писарей, курьер и фельдшер. Впоследствии, при более обширном сформировании штаба, прибавилось еще человек 12 казаков для ухода за лошадьми приезжавших лиц, да еще на Северной, при штабе, бивуакировали, на всякий случай, полсотни казаков и полуэскадрон крымских татар. В Симферополь, за князем, пришло, конечно, и того менее, так что расформирование состава не было сопряжено с особенными затруднениями. Все рядовые из нижних чинов были произведены князем в унтер-офицеры и возвращены в свои части с заслуженными ими хорошими аттестациями. Некоторым князь подарил лошадей, лошаков, верблюдов; роздал также и денежные награды [24] .
24
Помню имена всех этих людей. Саперы: Лукьян Иванов, Максим Иванов, Иван Николаев, Сергеи Егоров. Казаки: лихой юнкер Хоперский, вестовые Шанин и Долгов; находившиеся при лошадях князя неразлучный со светлейшим Кузьма Кудрявцев, Осип Алимов, Григорий Попов и Корней Демин; из Балаклавского греческого батальона: Георгий Панаго, Семен Бамбук и Михаил Спаи. Последний был замечательный и опытный проводник. А.П.
Кротким своим обращением, необыкновенным терпением и редкою снисходительностью, князь, без всяких материальных поощрений, умел привязать к себе людей, не возбуждая в них корыстных видов. При награждениях он не забыл и тех из отличных казаков, которые не могли следовать за ним в Симферополь.
Скоро всё было готово к отъезду князя и 26-го февраля он выехал из Симферополя. Я сел с ним в один экипаж, и когда мы проехали первую станцию, Сарабуз, князь сказал:
— Надо ожидать встречи с петербургским курьером; посматривай вперед, чтобы нам с ним как не разъехаться!
Проехав 65 верст от Симферополя до станции Айбары, князь утомившись, вышел из экипажа и, не будучи в силах продолжать путь, остался ночевать на станции. На другой день, ранним утром, мы опять тронулись в путь и за Ишюнью, последней станцией до Перекопа, встретились с ожидаемым курьером: это был генерал князь Ф. И. Паскевич, сын фельдмаршала. Он ехал в Севастополь с повелением привести войска к присяге новому Императору Александру II и вез депеши князю Меншикову.
Прочитав депеши, Александр Сергеевич перекрестился и, расспросив Паскевича о подробностях последних минут жизни покойного государя, отправился в дальнейший путь.
Содержание первого рескрипта Императора князю Меншикову, от 18-го февраля 1855 года, было следующее:
«Исполнив в последнем письме по словам незабвенного Государя нашего и благодетеля, Я хочу сегодня выразить вам, любезный князь, мою искреннюю благодарность от его имени за вашу всегдашнюю ревностную службу.
Будьте уверены, что все те, которых любил и уважал незабвенный мой родитель, всегда останутся близки моему сердцу, а вы знаете, что он называл вас своим другом.
Увольняя вас, для поправления расстроенного на службе вашего здоровья, от всех занимаемых вами должностей, вы остаетесь моим генерал-адъютантом и Я рад буду видеть вас при мне. Если же вы предпочтете остаться в Севастополе, то я вам в этом не препятствую.
Последнее известие о построении редута на Сапун-горе, привезенное сыном вашим за несколько часов до кончины нашего государя, было ему последним утешением.
Да благословит Бог храбрых защитников Севастополя! — Вас искренно любящий
Александр».
Второй рескрипт, от 19-го февраля, был такового содержания:
«Князь Александр Сергеевич! Августейший родитель мой известился с искренним сожалением в последние дни неусыпных его попечений о защите церкви и отечества, что расстроенное здоровье ваше не может восстановиться среди неусыпных трудов, подъемлемых вами по званию главнокомандующего военными сухопутными и морскими силами в Крыму. Согласно просьбе вашей и всемилостивейшему предположению в Бозе почившего государя, увольняя вас от сей должности и звания начальника главного морского штаба и финляндского генерал-губернатора, дабы предоставить вам необходимый для течения отдых, но оставляя вас генерал-адъютантом и членом государственного совета, Я отдаю полную справедливость самоотвержению, с каким, не взирая на болезненное состояние, вы исполняли доселе важные и многочисленные обязанности, на вас лежавшие.
В общей глубокой горести о кончине нашего благодетеля да будет нам утешением истинно русская храбрость, с которою вверенные вам войска встретили неприятеля и противодействуют его покушениям.
Поблагодарите от Меня всех доблестных защитников Севастополя за блистательные подвиги, коими они украсили наши военные летописи. Перешедший в жизнь вечную царственный вождь православного воинства благословляет свыше их стойкость и беспримерную неустрашимость.
Пребываю к вам навсегда благосклонным (подписано)
Александр».
Проехав несколько времени с грустно поникшей головой, князь обратился ко мне:
— Я уволен от всех должностей с оставлением членом государственного совета, поэтому уже не имею права на адъютантов. Ваша судьба меня беспокоит: некоторых Его Высочество Великий Князь Константин Николаевич перечислит, вероятно, к себе, как, например, Грейга; Виллебрандт останется у Горчакова; Веригин, я знаю, после кампании, не останется на службе… а ты, как про себя думаешь?
Так как я еще ничего не сообразил, то и ответил князю, что покуда он мне позволит сопровождать себя, то я не желаю ничего лучшего, а там, Бог даст, война скоро кончится и я оставлю службу, чтобы вполне предаться занятию кавалерийским искусством.
Особенное, высокое уважение к князю Александру Сергеевичу не допускало во мне мысли видеть в ближайшем моем начальнике кого-либо другого, кроме его. Лица, состоявшие при князе, подчинялись ему невольно, по глубокому внутреннему убеждению в его превосходстве над собою.
После краткого рассуждения о размещении своих адъютантов, князь замолк, и, склоняясь то к одному, то к другому боку экипажа, искал удобнейшего положения, но всё напрасно: его душевные и телесные страдания были слишком ощутительны. К тому же дорога от Симферополя всё время шла очень грязная; легкий экипаж князя шестериком и сзади тарантас четверкой с большим трудом, но всё-таки подавались вперед, тогда как встречавшиеся нам обозы страшно маялись. Усилия подводчиков были неимоверны: многие из них, потеряв надежду вытащить из грязи свои телеги, бросали их и уводили лошадей на отдых, в ожидании просухи. По мере приближения к Перекопу, солонцеватый грунт низменности до того растворился, что представлял непрерывную топь, широко изъезженную по всем направлениям. Движущихся подвод было мало, большая их часть была брошена и утопала в грязи без лошадей, которые, в свою очередь, трупами валялись на пути: под слоем грязи едва можно было различить очертания членов несчастных животных. Немало попадалось и таких подвод, которые, как казалось, уже давным давно ожидали своего спасения, а между тем они были нагружены предметами насущной необходимости для армии. Вид этого плачевного подвоза тревожил князя: он сокрушался об участи войск; беспрестанно выглядывал из брички, чтобы узнать какая кладь была на погрязшей подводе; а так как мы и сами-то едва-едва двигались шагом, то и не трудно было даже сосчитать число подвод. Вдруг наша бричка стала! Шестерня не могла ее стащить. Выйдя из экипажа, вижу, что её колеса превратились в сплошные валы от плотно налипшей на них грязи. Пользуясь моим большим кинжалом, я с ямщиком принялся срезывать с колес целые глыбы грязи — и признаюсь, немалого труда стоило нам привести колеса в такое состояние, чтобы они могли вертеться. Проехав немного, лошади опять стали; мы опять принялись за ту же работу… и так, очищая колеса, мы чуть-чуть подавались вперед, причём, каждый раз, налипшая грязь отделялась труднее: ветер, обдувая землю, начинал ее просушивать, грязь густела и, по особому свойству липкости своей, всё плотнее и плотнее приставала к колесам. Наконец, за три версты до Перекопа, колеса до такой степени слились с почвой, что составили как бы нераздельную с нею массу и лишь лопатами еще можно было что нибудь сделать: ни моего кинжала, ни наших сил уже не хватало! [25] Разуваев, камердинер князя, был очень болен; изнуренный припадками чахотки, он лежал в тарантасе и не мог нам пособлять. Добрый шестерик напрягал все свои усилия, но не мог даже сдвинуть с места нашу нетычанку. Пришлось послать ямщика верхом, в Перекоп, за помощью… В степи водворилась мертвая тишина. Заметив, что князь дремлет, я оставил его одного в бричке, прикрыл ее запоном и спустил зонтик. Князь крепко уснул.
25
Кто не имеет понятия о подобных липких грязях нашего южного края, тому рассказ наш покажется невероятным — однако же, он буквально правдив. А.П.