Чтение онлайн

Мы, не расходясь, молча сидели в кружке, пока Цитович писал; Степан Александрович призадумался; князь Урусов, довольный тем, что настоял на своем, весело что-то рассказывал, утешая нас тем, что, покуда переписывают диспозицию, мы успеем напиться чаю.

Заглавный лист был переписан и диспозиция прочитана; князь Урусов всё одобрил, но сказал в заключение, что покуда все до одного орудия в укреплении не будут сбиты, он своих войск на штурм не поведет. Хрулев его обнадежил; все разошлись и мы все полегли спать, а утром приступлено было к «исправлению» тех из остальных бумаг, которые были адресованы прямо князю Урусову.

Приступ к Евпатории был отложен на 5-е февраля. Накануне утром, войска, расположенные вблизи Ораза, собрались возле деревни Хаджи-Тархан. К ним выехал Хрулев с Урусовым и был отслужен молебен. Все пять рот греческих волонтеров присутствовали тут же, в своих национальных костюмах, с целым арсеналом оружия за кушаком у каждого волонтера.

Так как они ранее просили меня снабдить их для штурма еще нашими пехотными ружьями со штыками, то я тут же сообщил им о сделанном по этому предмету распоряжении по войскам.

Между тем, так как для атаки укреплений, прикрывавших правый фланг Евпатории, собственно для греков назначались два главнейшие пункта, то Хрулев счел за удобнейшее разделит пять рот на два полубатальона: первые три роты на штурм должен был вести я, остальные две — Степанов; при этом от меня не устранялось общее командование греками. Адъютантами были: первой половины — Димитрий Николаиди, второй — Лиодас Вульгарис.

Вечером, около 5-ти часов, когда греки опять собрались для выступления на позицию, у них во фронте поднялся ропот, выражавший сомнение, что их пошлют на штурм только с их собственными ружьями, не имевшими штыков. Они не доверяли тому, что ружья им раздадут по прибытии всех войск на позицию, в эту же ночь. Подпати, переводя мне буйный говор волонтеров, выражал беспокойство, что они и своих командиров не ставят в грош.

— Я, на вашем месте, отказался бы от этих сорванцов, ваше высокоблагородие! — заключил он, — не стоит с ними возиться, они вас бросят!

Войска тронулись; греки шли в голове колонны, рядом с Хрулевым. Дорогою он объяснял мне разные уловки, к которым надобно прибегать при штурме и при занятии строений, повторяя не раз, что греки на это молодцы.

Мы шли прикрытые от наблюдения неприятелей лощиной и вечерним сумраком. Двигаясь почти параллельно Евпатории, мы держали направление к известковому колодцу, у моста чрез отрог гнилого соляного озера, в трех верстах от Евпатории. Уже совсем стемнело, когда Хрулев остановился под бугром близ упомянутого колодца и тем определил крайний пункт левого фланга нашего пешего отряда. Я же с греками, перевалившись чрез бугор, расположил свой батальон в лощине, по скату к стороне сказанного отрога.

Место своего ночлега Хрулев избрал при левой колонне потому, что от её частей назначался первый приступ, и Степан Александрович желал быть возле, чтобы самому направить атаку.

Наступила ночь и довольно холодная, так что грунт подстыл, чем облегчено было передвижение войск: почва окрепла, держала, но не гремела, именно так, как нам было нужно. Когда, по расчету времени, рабочие для устройства эполементов для батарей и ям для штуцерных — должны были находиться на местах, Хрулев сам поехал поверять эти работы. Ночь была до того темна, что ему приходилось ехать, так сказать, ощупью; но артиллерийский полковник Шейдеман, его сопровождавший, не терял направления и безошибочно проводил по линии работ. Прикрытия эти приготовлялись затем, что по диспозиции канонада наша должна была открыться на довольно близком расстоянии от укреплений и поэтому необходимо было укрыть наши орудия от неприятельских стрелков. Разбивка, расстановка рабочих и наблюдение за ними возложены были на Шейдемана. Темнота и недальнее расстояние от города немало затрудняли этого распорядительного полковника; при всём том, он совершил это дело очень успешно, сохраняя глубокую тишину, и скрыл работы от наблюдений неприятеля. Цепь казачьих аванпостов и стрелки, выставленные впереди линии рабочих, тоже сумели своею осторожностью сохранить в тайне наши приготовления к приступу.

Как движение наших войск, так и самое бивуакирование совершились с большими предосторожностями; между прочим, в нашем отряде был строжайше воспрещен всякий признак огня. Поэтому не только о самоварах, даже о курении табаку не могло быть и помину.

Порядком продрогнув и мучимый жаждою и искусительной мечтой о запрещенном плоде — в виде стакана чаю, я бродил в стороне от батальона взад и вперед, карауля подносивших ружья и подсумки, присылаемые грекам из частей войск, и направлял носильщиков в батальон. Вдруг вижу, в темноте, мелькнула тень, одна, другая, третья; там еще кто-то пробирается и все к одному пункту, и возвращаются оттуда с каким-то самодовольным чмоканьем и покрякиванием. «Что там такое?» подумал я, направился туда и вижу — толпа окружает маркитанта, тайком разливающего чай… Ага, попался! мелькнуло у меня в мыслях и я протянул руку, чтобы схватить ослушника за шиворот, но он, не струсив, проворно сунул мне в распростертую руку стакан чаю — и я смягчился, шепнув на ухо благодетелю, чтобы он приберег стакан чайку для Хрулева. При этом не мог не подивиться: необыкновенной ловкости промышленника, сумевшего скрыть от всех глаз громадный, горячий самовар и тем заслужить, вместо нарекания, всеобщую благодарность.

Возвратясь к прежнему своему месту, я заслышал непонятный мне шум у меня в батальоне … Бросаюсь туда, а мне навстречу, в сильнейшем перепуге, бежит Подпати:

— В батальоне бунт, ваше выс-дие, — едва мог он проговорить задыхаясь, — требуют вас!

Бегу к грекам. Подпати за мной, ухватил меня за полу.

— Не ходите, — твердил он мне, — они остервенели! Я вам говорил: опасный народ!

Что же оказалось? Греки, и в домашней их жизни свыкшиеся с опасностями, хорошо знали цену исправности оружия. Как только роздали им ружья и подсумки, принесенные из рот ефрейторами, волонтеры, как истинные знатоки в оружии, начали его осматривать, ощупывать; примыкать, отмыкать штыки; пробовать спуски; вынимать и вставлять шомпола, считать, осматривать патроны и мерить подсумки… словом, делали всё, что наш солдат не всегда догадается своевременно сделать. Впрочем, тогда, даже заметив неисправность оружия, он мирился с нею, так как не умел его ценить; к тому же, в наши времена для щегольства ружейных приемов солдаты сами нарочно расшатывали штыки, шомпола и ослабляли гайки, чтобы ружье — по солдатскому выражению — было «по-темпистее». С подобными ружьями наши и на войну пошли. Когда было отдано приказание пехоте снабдить греческих волонтеров ружьями и подсумками, ефрейтора весьма расчетливо придумали воспользоваться «удобным случаем» сбыть с рук негодные ружья, порванные подсумки и неполные патроны. По освидетельствовании греками принесенных им боевых предметов, оказалось, что у большинства ружей не взводились курки, или вовсе не было собачек; штыки не примыкались, или не держались на стволе; шомполы у многих ружей были растеряны; полного количества патронов не было, между ними попадались отсыпанные и — что всего ужаснее, и кто поверит? в некоторых патронах, вместо пороху, насыпано было просо!

Ничего не подозревая, я прибежал в батальон. С криком, ругательствами и проклятиями окружили меня греки, причем каждый, спеша показать мне найденную им неисправность, кричал: «измена! измена!! нас и здесь, как на Дунае, решились погубить!» …Показав мне негодные ружья, греки разбивали их о камни и бросали в кучу, равно и подсумки. Ружей я не жалел: туда им и дорога! но когда волонтеры стали высыпать мне на ладонь просяные зерна из патронов — я решительно остолбенел: гляжу, глазам не верю; беру в рот, разжевываю — не верю вкусу.

Подпати едва поспевал переводить мне слова греков, полные яростного негодования.

— Мы пришли вам помогать, — говорили они, — не жалеем жизни, а вы даете нам негодные ружья и первых посылаете на штурм! Возьмите ваши дубины назад; мы и без штыков, с ятаганами, сделаем свое дело. Ружья наши не колют, зато выпалят, когда будет надо; они не обманут нас, как вы обманывали нас везде! На Дунае сколько наших погибло от вашего обмана!

Тут они с ругательствами припомнили резню при переправе через Дунай.

Я, сколько мог, старался успокоить их. С помощью переводчика объяснил им, что умысла тут никакого быть не могло; что виною тому ефрейторы, которые, принимая ружья, не осматривали их; солдаты же, не зная, что эти ружья достанутся грекам, сдавали неисправные. В заключение я советовал волонтерам выбрать годные; остальные же собрать и поставить при них караул, чтобы после разыскать виновных, которые будут наказаны. Теперь же шуметь нельзя, так как мы стоим вблизи неприятеля; он может услышать крики и, таким образом, греки могут быть причиною неудачи нашего нечаянного нападения на город.

Последний довод подействовал на них убедительнее всех прочих; они утихли и занялись выбором ружей и сортировкою патронов, причём я заметил, что патронов с просом они не бросали, а тщательно припрятывали. Впоследствии, когда греческие волонтеры шли на присоединение к севастопольскому гарнизону, то на северной стороне бухты они не преминули показать патроны с просом князю Меншикову. Предупрежденный мною, князь заранее сделал надлежащие распоряжения чрез начальника штаба.

Шум, произведенный греческим батальоном, не был услышан передовыми постами Евпатории, чему, вероятно, способствовала глубина лощины, в которой происходила эта сумятица. Успокоив греков, я выбрался из балки и встретил показавшегося из тьмы Хрулева. Он возвращался с объезда, очень довольный распоряжениями Шейдемана. Донесение мое о беспорядке не слишком-то его удивило: он, как видно, был с ним знаком. Отдав мне последние наставления на завтрашний день, он спустился к известковому колодцу; я, присев на камень, продремал до зари.