Чтение онлайн

Она очнулась на мягкой траве. Вокруг нее разливалась приятная свежесть. Воздух был напитан древесным запахом; шум еще продолжался, но в нем не было ничего страшного. Он, как старая знакомая песня, убаюкивал и усыплял Елену.

Она с трудом раскрыла глаза. Большое колесо, движимое водою, шумя, вертелось перед нею, и далеко летели вокруг него брызги. Отражая луну, они напомнили ей алмазы, которыми девушки украшали ее в саду в тот день, когда приехал Серебряный.

«Уж не в саду ли я у себя?
– подумала Елена.
– Ужель опять в саду? Девушки! Пашенька! Дуняша! Где вы?»

Но вместо свежего девичьего лица седая сморщенная голова нагнулась над Еленой; белая как снег борода почти коснулась ее лица.

–  Вишь, как господь тебя соблюл, боярыня, - сказал незнакомый старик, любопытно вглядываясь в черты Елены, - ведь возьми конь немного левее, прямо попала бы в плес; ну да и конь-то привычный, - продолжал он про себя, - место ему знакомо; слава богу, не в первый раз на мельнице!

Появление старика испугало было Елену; она вспомнила рассказы про леших, и странно подействовали на нее морщины и белая борода незнакомца, но в голосе его было что-то добродушное; Елена, переменив внезапно мысли, бросилась ему в ноги.

–  Дедушка, дедушка!
– вскричала она, - оборони меня, укрой!

Мельник тотчас смекнул, в чем дело: конь, на котором прискакала Елена, принадлежал Вяземскому. По всем вероятностям, она была боярыня Морозова, та самая, которую он пытался приворожить к князю. Он никогда ее не видал, но много узнал о ней через Вяземского. Она не любила князя, просила о помощи; стало быть, она, вероятно, спаслась от князя на его же коне.

Старик вмиг сообразил все эти обстоятельства.

–  Господь с тобою, боярыня!
– сказал он, - как мне оборонить тебя? Силен князь Афанасий Иваныч, длинны у него руки, погубит он меня, старика!

Елена со страхом посмотрела на мельника.

–  Ты знаешь… - сказала она, - ты знаешь, кто я?

–  Мало ли что я знаю, матушка Елена Дмитриевна! Много на моем веку нажурчала мне вода, нашептали деревья! Знаю я довольно; не обо всем говорить пригоже!

–  Дедушка, коли все тебе ведомо, ты, стало быть, знаешь, что Вяземский не погубит тебя, что он лежит теперь на дороге, изрубленный. Не его боюсь, дедушка, боюсь опричников и холопей княжеских… ради пречистой богородицы, дедушка, укрой меня!

–  Ох, ох, ох!
– сказал старик, тяжело вздыхая, - лежит Афанасий Иваныч на дороге изрубленный! Но не от меча ему смерть написана. Встанет князь Афанасий Иваныч, прискачет на мельницу, скажет: где моя боярыня-душа, зазноба ретива сердца мово? А какую дам я ему отповедь? Не таков он человек, чтобы толковать с ним. Изрубит в куски!

–  Дедушка, вот мое ожерелье! Возьми его! Еще больше дам тебе, коли спасешь меня!

Глаза мельника заблистали. Он взял жемчужное ожерелье из рук боярыни и стал любоваться им на месяце.

–  Боярыня, лебедушка моя, - сказал он с довольным видом, - да благословит тебя прещедрый господь и московские чудотворцы! Нелегко мне укрыть тебя от княжеских людей, коль неравно они сюда наедут! Только уж послужу тебе своею головою, авось бог нас помилует!

Еще не успел старик договорить, как в лесу послышался конский топот.

–  Едут, едут!
– вскричала Елена.
– Не выдавай меня, дедушка!

–  Добро, боярыня, сюда ступай за мною!

Мельник поспешно повел Елену в мельницу.

–  Притаись здесь за мешками, - сказал он, запер за нею дверь и побежал к коню.

–  Ах, бог ты мой, как бы коня-то схоронить, чтоб не догадалися!

Он взял его за узду, отвел на другую сторону мельницы, где была у него пасека, и привязал в кустах за ульями.

Между тем топот коней и людские голоса раздавались ближе. Мельник заперся в каморе и задул лучину.

Вскоре показались на поляне люди Вяземского. Двое из холопей шли пешие и несли на сплетенных ветвях бесчувственного князя. У мельницы они остановились.

–  Полно, сюда ли мы заехали?
– спросил старший из всадников.

–  Сюда конь убежал!
– отвечал другой.
– Я след видел! Да здесь же и знахарь живет. Пусть посмотрит князя!

–  Опустите на землю его милость, да с бережением! Что, кровь не унимается?

–  Не дает бог легче, - отвечали холопи, - вот уж третий раз князь на ходу очнется, да и опять обомрет! Коли мельник не остановит руды [99], так и не встать князю, истечет до капли!

–  Да где он, колдун проклятый? Ведите его проворней!

Опричники стали стучать в мельницу и в камору. Долго стук их и крики оставались без ответу. Наконец в каморе послышался кашель, из прорубленного отверстия высунулась голова мельника.

–  Кого это господь принес в такую пору?
– сказал старик, кашляя так тяжело, как будто бы готовился выкашлять душу.

–  Выходи, колдун, выходи скорее кровь унять! Боярин князь Вяземский посечен саблей!

–  Какой боярин?
– спросил старик, притворяясь глухим.

–  Ах ты, бездельник! Еще спрашивает: какой? Ломайте двери, ребята!

–  Постойте, кормильцы, постойте! Сам выйду, зачем ломать? Сам выйду!

–  Ага, небось услышал, глухой тетерев!

–  Не взыщи, батюшка, - сказал мельник, вылезая, - виноват, родимый, туг на ухо, иного сразу не пойму! Да к тому ж, нечего греха таить, как стали вы, родимые, долбить в дверь да в стену, я испужался, подумал, оборони боже, уж не станичники ли! Ведь тут, кормильцы, их самые засеки и притоны. Живешь в лесу со страхом, все думаешь: что коли, не дай бог, навернутся!

–  Ну, ну, разговорился! Иди сюда, смотри: вишь как кровь бежит. Что, можно унять?

–  А вот посмотрим, родимые! Эх, батюшки-светы! Да кто ж это так секанул-то его? Вот будь на полвершка пониже, как раз бы висок рассек! Ну, соблюл его бог! А здесь-то? Плечо мало не до кости прорубано! Эх, должно быть, ловок рубиться, кто так хватил его милость!

–  Можно ль унять кровь, старик?

–  Трудно, кормилец, трудно. Сабля-то была наговорная!

–  Наговорная? Слышите, ребята, я говорил, наговорная. А то, как бы ему одному семерых посечь!

–  Так, так!
– отозвалися опричники, - вестимо наговорная; куды Серебряному на семерых!