Чтение онлайн

–  Ко мне! Так и сказал, ко мне?

–  К тебе, батюшка, к тебе. Ступай, говорит, к атаману, отдай от меня поклон, скажи, чтобы во что б ни стало выручил князя. Я-де, говорит, уж вижу, что ему от этого будет корысть богатая, по приметам, дескать, вижу. Пусть во что б ни стало выручит князя! Я-де, говорит, этой службы не забуду. А не выручит атаман князя, всякая, говорит, будет напасть на него; исчахнет, говорит, словно былинка; совсем, говорит, пропадет!

–  Вот что!
– сказал Перстень, потупя голову и как будто задумавшись, - ужель и вправду исчахну?

–  Да, батюшка, и руки и ноги, говорит, отсохнут; а на голове такая, говорит, пойдет дрянь, что не приведи господи!

Перстень поднял голову и пристально взглянул на Михеича.

–  А еще ничего не сказал мельник?

–  Как же, батюшка!
– продолжал Михеич, поглядывая сбоку на дымящийся горшок щей, который разбойники поставили на стол, - еще мельник сказал так: скажи, дескать, атаману, чтоб он тебя накормил и напоил хорошенько, примерно, как бы самого меня. А главное, говорит, чтоб выручил князя. Вот что, батюшка, мельник сказал.

И Михеич посматривал на атамана, изведывая, какое впечатление произвели его слова.

Но Перстень взглянул на него еще пристальнее и вдруг залился самым громким, самым веселым смехом.

–  Эх, старина, старина! Так тебе и вправду мельник сказал, что, коли не выручу князя, так вот и пропаду?

–  Да, батюшка, - отвечал стремянный, немного запинаясь, - и руки и ноги…

–  Хитер же ты, брат!
– перебил Перстень, ударив его по плечу и продолжая смеяться.
– Только меня-то напрасно надувать вздумал! Садись с нами, - прибавил он, придвигаясь к столу, - хлеб да соль! На тебе ложку, повечеряем; а коли можно помочь князю, я и без твоих выдумок помогу. Только как и чем помочь? Ведь князь-то в тюрьме сидит?

–  В тюрьме, батюшка.

–  В той самой, что на площади, у Малютина дома?

–  Да уж ни в какой другой. Эта будет покрепче!

–  А ключи ведь у кого? У Малюты?

–  Да как были мы в Слободе, так, бывало, видели, как он хаживал в тюрьму пытать людей. Ключи, бывало, всегда с ним. А к ночи, бывало, он их к царю относит, а уж царь, всем ведомо, под самое изголовье кладет.

–  Ну так вишь ли!
– сказал Перстень, опуская ложку в щи, - какой тут бес твоему князю поможет? Ну говори сам: какой бес ему поможет?

Михеич почесал затылок.

–  Так ты видишь, что нельзя помочь?

–  Вижу, - отвечал Михеич и ложку бросил.
– Стало, и мне не жить на белом свете! Пойду к господину, сложу старую голову подле его головы, стану ему на том свете служить, коль на этом заказано!

–  Ну, ну, уж и отходную затянул! Еще, может, князь твой и не в тюрьме. Тогда и плакать нечего; а коли в тюрьме, так дай подумать… Слободу-то я хорошо знаю; я туда прошедшего месяца медведя водил, и дворец знаю, все высмотрел; думал себе: когда-нибудь пригодится!.. Постой, дай поразмыслить…

Перстень задумался.

–  Нашел!
– вскричал он вдруг и вскочил с места.
– Дядя Коршун! Нас с тобой князь от смерти спас - спасем и мы его; теперь наша очередь! Хочешь идти со мной на трудное дело?

Старый разбойник нахмурился и покачал кудрявою головой.

–  Что, Коршун, нешто не хочется тебе?

–  Да что ты, атаман, с ума, что ли, спятил? Аль не слыхал, где сидит князь? Аль не слыхал, что ключи днем у Малюты, а ночью у царя под изголовьем? Что тут делать? Плетью обуха не перешибешь. Пропал он, так и пропал! Нешто из-за него и нам пропадать? Легче ему, что ли, будет, когда с нас шкуру сдерут?

–  Оно так, Коршун, да ведь недаром пословица говорится: долг платежом красен! Ведь не спаси нас в то время князь, где бы мы теперь были? Висели бы где-нибудь на березе, ветер бы нас покачивал! А каково-то ему теперь? Я чай, думает себе: вот, я в ту пору ребятушек вызволил из беды, теперь и они меня вызволят! А как бросим мы его, да как поведут его казнить, - тьфу! скажет, - чтой-то за люди были, воровать-разбойничать умеют, а добра-то не помнят! Только, скажет, кровь неповинную проливают, а христианина спасти не их дело! Я, скажет, за них господу богу и доброго слова не замолвлю! Пусть себе, скажет, и на этом свету и на том пропадают! Вот что скажет князь.

Коршун еще более нахмурил брови. Внутренняя борьба отразилась на суровом лице его. Заметно было, что Перстень удачно тронул живую струну в очерствелом его сердце.

Но недолго продолжалась эта борьба. Старик махнул рукою.

–  Нет, брат, - сказал он, - пустое затеваешь; своя рубаха ближе к телу! Не пойду!

–  Ну нет так нет!
– сказал Перстень.
– Подождем утра, авось что другое придумаем, утро вечера мудренее! А теперь, ребятушки, пора бы и соснуть! Кто может богу молиться, молись, а кто не может, так ложись!

Атаман посмотрел искоса на Коршуна. Видно, знал он что-нибудь за стариком, ибо Коршун слегка вздрогнул и, чтоб никто того не заметил, стал громко зевать, а потом напевать себе что-то под нос.

Разбойники встали. Иные тотчас влезли на полати; другие еще долго молились перед образом. Из числа последних был Митька. Он усердно клал земные поклоны, и, если б одежда и вооружение не обличали ремесла его, никто бы по добродушному лицу Митьки не узнал в нем разбойника.

Не таков был старый Коршун. Когда все улеглись, Михеич увидел при слабом мерцании огня, как старик слез с лежанки и подошел к образу. Несколько раз он перекрестился, что-то пробормотал и наконец сказал с сердцем:

–  Нет, не могу! А чаял, будет легче сегодня!

Долго слышал Михеич, как Коршун ворочался с боку на бок, ворчал что-то про себя, но не мог заснуть. Перед рассветом он разбудил атамана.

–  Атаман, - сказал он, - а атаман!

–  Чего тебе, дядя?

–  Пожалуй, я пойду с тобой; веди куда знаешь!

–  Что так?

–  Да так, спать не могу. Вот уж которую ночь не спится.

–  А назад не попятишься?

–  Уж сказал - иду, так не попячусь!

–  Ну ладно, дядя Коршун, спасибо! Теперь только бы еще одного товарища, а боле не надо! Много ли ночи осталось?

–  Уж, слышно, птахи заиграли.

–  Ну так уже вволю полежано, и встать пора, Митька!
– сказал Перстень, толкая под бок Митьку.

–  А?
– отвечал, раскрыв глаза, парень.

–  Хочешь идти с нами?

–  Кудь?

–  Тебе что за дело? Спрашивают тебя, хочешь ли идти со мной да с дедушкой Коршуном?

–  А для ча?
– отвечал Митька, зевая, и свесил ноги с полатей.

–  Ну, за это люблю. Иди куда поведут, а не спрашивай: кудь? Расшибут тебе голову, не твое дело, про то мы будем знать, а тебе какая нужда! Ну смотри ж, взялся за гуж, не говори: не дюж; попятишься назад - раком назову!