Чтение онлайн

Но Малюта, не спеша ответом, сперва отвесил ему поклон, а потом подошел к игумену.

–  Благослови, отче!
– сказал он, нагибаясь, а между тем покосился на Федора Басманова, которого вдруг обдало недобрым предчувствием.

–  Откуда ты?
– повторил Иоанн, подмигнув неприметно Скуратову.

–  Из тюрьмы, государь, колдуна пытал.

–  Ну, что же?
– спросил царь и бросил беглый взгляд на Басманова.

–  Да все бормочет; трудно разобрать. Одно поняли мы, когда стали ему вертлюги [139] ломать: «Вяземский, дескать, не один ко мне езживал; езживал и Федор Алексеевич Басманов, и корень-де взял у меня, и носит тот корень теперь на шее».

И Малюта опять покосился на Басманова.

Басманов изменился в лице. Вся наглость его исчезла.

–  Государь, - сказал он, делая необыкновенное усилие, чтобы казаться спокойным, - должно быть, он за то облыгает меня, что выдал я его твоей царской милости!

–  А как стали мы, - продолжал Малюта, - прижигать ему подошвы, так он и показал, что был-де тот корень нужен Басманову, чтоб твое государское здоровье испортить.

Иоанн пристально посмотрел на Басманова, который зашатался под этим взглядом.

–  Батюшка царь!
– сказал он, - охота тебе слушать, что мельник говорит! Кабы я знался с ним, стал ли бы я на него показывать?

–  А вот увидим. Расстегни-ка свой кафтан, посмотрим, что у тебя на шее?

–  Да что же, кроме креста да образов, государь?
– произнес Басманов голосом, уже потерявшим всю свою уверенность.

–  Расстегни кафтан!
– повторил Иван Васильевич.

Басманов судорожно отстегнул верхние пуговицы своей одежды.

–  Изволь, - сказал он, подавая Иоанну цепь с образками.

Но царь, кроме цепи, успел заметить еще шелковый гайтан на шее Басманова.

–  А это что?
– спросил он, отстегивая сам яхонтовую запонку его ворота и вытаскивая из-за его рубахи гайтан с ладанкой.

–  Это, - проговорил Басманов, делая над собою последнее, отчаянное усилие, - это, государь… материнское благословение.

–  Посмотрим благословение!
– Иоанн передал ладанку Грязному.
– На, распори ее, Васюк.

Грязной распорол ножом оболочку и, развернув зашитый в нее кусок холстины, высыпал что-то на стол.

–  Ну, что это?
– спросил царь, и все с любопытством нагнулись к столу и увидели какие-то корешки, перемешанные с лягушечьими костями.

Игумен перекрестился.

–  Этим благословила тебя мать?
– спросил насмешливо Иван Васильевич.

Басманов упал на колени.

–  Прости, государь, холопа твоего!
– вскричал он в испуге.
– Видя твою нелюбовь ко мне, надрывался я сердцем и, чтоб войти к тебе в милость, выпросил у мельника этого корня. Это тирлич, государь! Мельник дал мне его, чтоб полюбил ты опять холопа твоего, а замысла на тебя, видит бог, никакого не было!

–  А жабьи кости?
– спросил Иоанн, наслаждаясь отчаянием Басманова, коего наглость ему давно наскучила.

–  Про кости я ничего не ведал, государь, видит бог, ничего не ведал!

Иван Васильевич обратился к Малюте.

–  Ты говоришь, - сказал он, - что колдун показывает на Федьку; Федька-де за тем к нему ездил, чтоб испортить меня?

–  Так, государь!
– И Малюта скривил рот, радуясь беде давнишнего врага своего.

–  Ну, что ж, Федюша, - продолжал с усмешкою царь, - надо тебя с колдуном оком к оку поставить. Ему допрос уж чинили; отведай же и ты пытки, а то скажут: царь одних земских пытает, а опричников своих бережет.

Басманов повалился Иоанну в ноги.

–  Солнышко мое, красное!
– вскричал он, хватаясь за полы царского охабня, - светик мой, государь, не губи меня, солнышко мое, месяц ты мой, соколик мой, горностаек! Вспомни, как я служил тебе, как от воли твоей ни в чем не отказывался!

Иоанн отвернулся.

Басманов в отчаянии бросился к своему отцу.

–  Батюшка!
– завопил он, - упроси государя, чтобы даровал живот холопу своему! Пусть наденут на меня уж не сарафан, а дурацкое платье! Я рад его царской милости шутом служить!

Но Алексею Басманову были равно чужды и родственное чувство и сострадание. Он боялся участием к сыну навлечь опалу на самого себя.

–  Прочь, - сказал он, отталкивая Федора, - прочь, нечестивец! Кто к государю не мыслит, тот мне не сын! Иди, куда шлет тебя его царская милость!

–  Святой игумен, - зарыдал Басманов, тащась на коленях от отца своего к игумену, - святой игумен, умоли за меня государя!

Но игумен стоял сам не свой, потупя очи в землю, и дрожал всем телом.

–  Оставь отца игумена!
– сказал холодно Иоанн.
– Коли будет в том нужда, он после по тебе панихиду отслужит.

Басманов обвел кругом умоляющим взором, но везде встретил враждебные или устрашенные лица.

Тогда в сердце его произошла перемена.

Он понял, что не может избежать пытки, которая жестокостью равнялась смертной казни и обыкновенно ею же оканчивалась; понял, что терять ему более нечего, и с этим убеждением возвратилась к нему его решимость.

Он встал, выпрямил стан и, заложив руку за кушак, посмотрел с наглою усмешкой на Иоанна.

–  Надежа-государь!
– сказал он дерзко, тряхнув головою, чтобы оправить свои растрепанные кудри, - надежа-государь! Иду я по твоему указу на муку и смерть. Дай же мне сказать тебе последнее спасибо за все твои ласки! Не умышлял я на тебя ничего, а грехи-то у меня с тобою одни! Как поведут казнить меня, я все до одного расскажу перед народом! А ты, батька игумен, слушай теперь мою исповедь!..

Опричники и сам Алексей Басманов не дали ему продолжать. Они увлекли его из кельи на двор, и Малюта, посадив его, связанного, на конь, тотчас повез к Слободе.

–  Ты зришь, отче, - сказал Иоанн игумну, - коликими я окружен и явными и скрытыми врагами! Моли бога за меня, недостойного, дабы даровал он добрый конец моим начинаниям, благословил бы меня, многогрешного, извести корень измены!

Царь встал и, перекрестившись на образа, подошел к игумну под благословение.

Игумен и вся братия с трепетом проводили его за ограду, где царские конюха дожидались с богато убранными конями; и долго еще, после того как царь с своими полчанами скрылся в облаке пыли и не стало более слышно звука конских подков, монахи стояли, потупя очи и не смея поднять головы.

В это самое утро к Морозову, который, по воле царя, остался в Слободе, явились два стольника с приглашением к царскому столу.

Когда Дружина Андреевич приехал во дворец, палаты уже были полны опричников, столы накрыты, слуги в богатых одеждах готовили закуску.

Боярин, осмотревшись, увидел, что, кроме него, нет ни одного земского, и понял, что царь оказывает ему особенную честь.

Вот зазвонили дворцовые колокола, затрубили трубы, и Иван Васильевич с благосклонным, приветливым лицом вошел в палату в сопровождении чудовского архимандрита Левкия, Василия Грязного, Алексей Басманова, Бориса Годунова и Малюты Скуратова.