Чтение онлайн

После некоторых размышлений Василий Михайлович присоветовал Веселицкому не отчаиваться и посильнее надавить на хана и его фаворитов.

«Слово бея, других Ширинов, конечно, весомо, — рассуждал князь. — Однако окончательное решение принимает все же самовластный государь Крыма — Сагиб-Гирей. Так требует закон… Джелал-бей особа, разумеется, влиятельная. Но даже самые захудалые и слабые государи не любят быть игрушкой в чужих руках. При наружном расположении и послушании они используют любой удобный случай, чтобы показать свою власть и волю. И я не думаю, что Сагиб явит нам исключение… Пусть Веселицкий хорошенько присмотрится к его фаворитам и через них — в пику бею! — повлияет на решение хана…»

Остаток ноября и весь декабрь Веселицкий посвятил укреплению прежних и завязыванию новых знакомств, выбирая в приятели людей влиятельных, способных оказать нажим на хана. Он побывал в гостях у хан-агасы Багадыр-аги, дефтердара Казы-Азамет-аги, здешнего каймакама Ислям-аги, близко сошелся с племянником Сагиб-Гирея нурраддин-султаном Батыр-Гиреем, с кадиаскером Фейсуллах-эфенди, защитившим вместе с Шагин-Гиреем в начале года переводчика Маврова, познакомился даже с Олу-хани, 80-летней старшей сестрой Сагиб-Гирея, всеми очень почитаемой.

В непринужденных разговорах Петр Петрович осторожно прощупывал новых знакомых, стараясь понять влияние дворцовой и прочей крымской знати на принятие важнейших решений. О содержании всех своих бесед с татарами он регулярно докладывал Долгорукову.

А Василий Михайлович, знакомясь с рапортами канцелярии советника, все больше утверждался во мнении, что Ширины и значительная часть духовенства на уступку крепостей не пойдут. В то же время он видел, что не менее знатные и влиятельные нурраддин, кадиаскер и ахтаджи-бей проявили в своих речах некоторую податливость и вроде бы связывали будущее Крыма с российской протекцией. Именно их можно было использовать для склонения хана к уступке. Но для этого следовало умаслить фаворитов деньгами и подарками, а они, к сожалению, у Веселицкого заканчивались…

Конец декабря выдался в Крыму непогожим: целыми днями моросил мелкий, словно пыль, дождь. На грязных улицах Бахчисарая расплылись огромные лужи. Сырой воздух пропитался запахами дыма, навоза, прелого сена.

Зябко поводя плечами, Веселицкий грелся у очага, наблюдая, как слуга украшает мохнатую сосновую ветвь простенькими игрушками, вырезанными из цветной бумаги. Дементьев с прапорщиком Белухой, раздирая рты тягучими зевками, скучно перекидывались в карты. За стеной, в соседней комнате, кто-то из челяди, хрипло кашляя и причитая, звенел посудой, готовя ужин.

Заскрипевшая ржавыми петлями дверь впустила в дом караульного рейтара. Он стряхнул на дощатый пол мокрую шляпу и простуженно просипел:

— Там татарин… Просит принять.

— Кто таков? — не повернув головы, спросил Веселицкий.

— Да этот… как его… Ахчибей!.. Говорит, что дело важное имеет.

Абдувелли-ага пришел с ханским переводчиком Идрис-агой. Поприветствовав всех, он попросил Веселицкого о беседе с глазу на глаз; когда Дементьев, Донцов и слуга вышли — плотно закрыл за ними дверь, присел к столу, сказал вполголоса:

— Утром меня вызвал хан, допустил к руке и поведал, что хочет доверить мне тайну, которую я должен донести до вас. Но остерег, чтобы она оставалась в эти четырех стенах. Иначе я жизнью отвечу. Вот почему я попросил удалить лишних людей.

У Веселицкого слабой искоркой надежды екнуло сердце: «Неужто даст согласие на крепости?..» А вслух спросил, сохраняя на лице равнодушие:

— Что ж это за тайна, столь строго оберегаемая?

Абдувелли оглянулся на дверь — не подслушивает ли кто? — и так же вполголоса продолжил:

— Тайна такова… По давней летописи, когда татарская область была еще вольной и независимой и на древнейших своих основаниях управлялась ханами Гирейской породы, а с русскими государями пребывала в крепчайшей дружбе, почти ежегодно — в знак подтверждения оной! — от русских государей татарским ханам присылались подарки. И после присоединения Крыма к Порте возведенные от нее в ханы принцы крови продолжали в мирное время пользоваться таковыми правами. Нынешний хан Сагиб-Гирей отторгнулся от Порты, объявил себя российским приятелем и верным союзником и намедни в своем ханском достоинстве вашей королевой был подтвержден. Но он беспокоится: почему королева до сих пор не прислала регалии, подтверждающие перед народом его ханство? И почему Долгорук-паша не пожаловал какой-либо денежной суммы?.. Хан просит прознать причины сей медлительности.

Слова аги разочаровали Веселицкого: он ошибся в своих предположениях. А услышав о подарках — мысленно ругнулся: «Дань мы вам, сволочам, действительно платили когда-то. Токмо теперь времена другие!..» И, подавляя растущее раздражение, сказал выразительно:

— Уважая доверенную мне тайну и внимая просьбе его светлости, я объясню помянутую, медлительность. Но прежде хочу сослаться на слова, сказанные мне на прежних аудиенциях. Помните?.. Воля его светлости и всего народа состоит в оставлении просимых нами крепостей под крымским владычеством… Я предупреждал, что потом каяться станете! Теперь мое предсказание сбываться стало… Вы, кстати, сами говорили, что духовные чины против уступок. Вот и благодарите их! Своими неразумными советами и упрямством они только вред причиняют, нежели пользу.

Абдувелли-ага кисло покривил губы.

Веселицкий заметил это — прибавил голосу резкости:

— Я не хочу злословить напрасно, однако та же летопись показывает, сколько перемен произошло через духовных. Как часто, заботясь о вере, они забывали о собственном народе! Не они ли были главными виновниками стольким расколам, междоусобным браням и возмущениям, через кои многие тысячи людей безвинно пострадали, а государства приходили в упадок? Они!.. А коли это так, то сходно ли сим особам старые рассказы уважать и почитать за незыблемые правила?

Веселицкий встал, подошел к полке, прибитой, к стене у окна, взял оттуда толстую потрепанную книгу.

— Они статьи Корана поминают, поясняя свое упорство. Однако посмотрим, что в вашей святой книге пишется.

Он открыл Коран, нашел нужную статью и, медленно водя пальцем по строчкам, прочитал:

— Вот… «Не предвидя такой опасности, от которой конечная гибель обществу нанесена быть может, не соглашается на принятие представлений других народов, хотя бы оные и полезными казались, и тогда только, когда уже самая опасность предвидима и необходимость настоит, ибо нужда в таком обстоятельстве закон отменяет»… Отменяет!

Веселицкий захлопнул книгу, поставил на полку и с ноткой презрения воскликнул:

— Не сим ли пунктом веры защищалась Крымская область, когда князь Долгоруков подавал из Полтавы полезные советы о вступлении в вечную дружбу с Россией?!

Абдувелли-ага помолчал, чувствуя некоторую неловкость: русский поверенный знал что говорил.

— Чего ради духовные ныне упорствуют в уступке? — продолжал Веселицкий. — Ссылаться на веру, когда можно предвидеть гибель всего полуострова от вероломства Порты?! Ведь турецким кораблям от Стамбула до здешнего побережья плыть каких-нибудь тридцать часов. А Россия может укрепить вашу землю своими войсками не ранее, чем через семь недель… Духовные знают это, но лицемерно надеются в такое разорительное для области время свою выгоду получить. Внешне являют собой целомудрие, святость и благочинение, а внутри желают поделить имущество ближнего.