Чтение онлайн

Люди поднялись на пологий берег, оставляя мокрые следы, но там разошлись в стороны. Уже видно было по их спинам, что за княжеский стол не сядут. Кто-то обернулся, зло плюнул в сторону священников. Другой погрозил кулаком.

Тавр видел как один иудей, то ли желая поддержать Владимира, то с каким тайным умыслом, что за подлое племя, разделся донага и шумно вбежал в теплую воду с возгласом:

— Святой отец, крести меня!

Священник с удивлением оглядел его с головы до ног:

— Гм… похвально, похвально обращение к истинной вере… Как зовут тебя, сын мой?

— Сруль, батюшка.

— Будешь Акакием, — решил священник. — И соответственно, и нашему Господу приятно.

А Тавр, поморщившись, посоветовал:

— Либо сними крестик, либо одень портки.

Глава 47

Владимир восседал во главе стола, пировал, угощал, когда к нему пробрался Тавр, усталый и покрытый пылью:

— Княже… Пора тебе показаться и простому люду.

Лицо его было изнуренное, белки глаз покраснели, веки вспухли как от бессонницы. На лбу, прикрытая волосами, пламенела свежая ссадина.

— Очень плохо? — спросил Владимир одними губами.

За ним наблюдали гости, он держал лицо спокойным и улыбающимся. Тавр шепнул с той же натянутой улыбкой:

— Вера отцов крепка…

— Идут нехотя?

— Только с мечами у ребер. Но за стол никто не вернулся.

Владимир поднялся с тем же застывшим лицом:

— Дорогие гости, продолжайте пир! Я отлучусь ненадолго.

С крыльца в глаза ударило яркое солнце. Воздух был жаркий, наполненный запахами жареного мяса, ухи, хмельного меда, сладких вин. Весь двор был уставлен столами, псы лениво дрались из-за мозговых костей, но на скамьях было пусто. Весь необъятный двор выглядел мертвым.

— Ушли на крещение?

— Увели, — бросил Тавр зло. — Другое хуже. Никто не вернулся… А на улицах народ переворачивает столы, бьет бирючей.

Владимир сбежал с крыльца, отроки подали коней. Ворота была распахнуты настежь, и когда копыта застучали вдоль домов — середина улицы была заставлена столами, — у Владимира похолодело сердце. На земле лежали, истекая соком, жареные гуси, печеные молочные поросята, под копытами хрустели черепки разбитых греческих амфор, а земля была темная, вобрав душистые вина.

— Я думал, мне верят, — прошептал Владимир с горечью.

Конь Тавра пошел рядом, задевая боком столы. Тавр буркнул:

— Тебе и сейчас верят…

— Так в чем же дело?

Тавр подумал, что впервые видит князя таким потерянным, раздавленным.

— Но ты лишь человек. А замахнулся на их богов!

Издали слышались крики, брань, конское ржание. Владимир пустил коня в галоп, улица вывела на площадь. Сотни три конных дружинников теснили цепью галдящих людей в сторону Почайны. Некоторые пытались ускользнуть под брюхом коней, тех били острия копий. У многих одежда уже была порвана и пропитывалась кровью.

Владимир поднял коня на дыбы, закричал:

— Всем стоять! Это я, ваш Владимир, буду говорить с вами!

Дружинники остановились, а люди с надеждой повернулись к князю, о котором уже слагали песни. Владимир подъехал ближе, с болью всматриваясь в их угрюмые лица. Они любили его, шли за ним в земское войско, что соединяло сотни враждующих племен в единую Русь, строили Великую Засечную Полосу, послали лучших своих сыновей на заставы богатырские…

Тавр шепнул:

— Не вздумай уговаривать! Все погубишь.

— Почему? — спросил Владимир быстро.

— Уже перепробовали все. Осталась только сила. Но и с нею промедлишь

— нас сметут как опавшие листья.

Владимир вскинул руку. Его сильный голос прогремел как гром, никто кроме Тавра не уловил в нем страха:

— Это говорит ваш князь, он же император Руси! Я силой и хитростью взял… вырвал у ромеев то, за что должен был бы заплатить свободой Руси. Это — вера Христа! Я принес ее на Русь… и повелеваю всем креститься и признать Христа своим богом!

Он сам содрогнулся от своих слов. Тавр напрягся, по-волчьи зыркал на притихших людей. Дружинники молчали, готовые пустить в дело и мечи, буде князь велит. Люди что-то выкрикивали толкались, наконец один кряжистый мужик с залитым кровью ртом закричал страшно:

— Ты принес Христа на Русь… но его приносили и раньше! Ставь и его в сонмище наших богов!

— Он там уже стоит! — закричал другой голос.

— Никто Христа не хулит!

— И Христ, и Бахмет там стоят!

— Кто хочет, пусть берет Христа! Мы — люди!

Крики становились все громче, угрожающее. Над головами поднялись кулаки, в некоторых были зажаты колья. Надежда на угрюмых лицах сменялась злостью.

— Понятно, — сказал Владимир тяжело. В груди у него словно бы повисла тяжелая льдина. Он повернулся к гридням. — Взять топоры! Срубить всех богов… ныне идолов, сжечь! Что не горит, бросить в Днепр! На Руси отныне будет только один бог — Христос!

С ужасом видел, что гридни заколебались, бросали испуганные взгляды на капище. Тавр быстро выдвинул коня вперед:

— Слушайте! — он властно вскинул руку. — С вами говорит уже не князь, а император Руси, базилевс! И слова его совсем другие, что от князя…

Он оглянулся на Владимира. Тот нервно сглотнул, тоже вскинул руку.

— Я повелел окрестить всю Русь! А кто не примет крещение, да примет смерть! Князь или последний раб — да убиен будет немедля! Для императора, наместника бога на земле, нет особо знатных или особо малых. С высоты его трона — все малы одинаково!

Тавр выхватил у одного из гридней боевой топор, соскочил с седла и бросился к капищу. Ближе всех стоял деревянный столб с изображением Велеса, скотьего бога. Лезвие блеснуло на солнце, яркий зайчик ударил Владимира по глазам с такой силой, что на миг ослеп, а в черепе словно громко лопнул надутый бычий пузырь.

Преодолевая себя, он с мечом в руке слез с коня. Простучали копыта, его оттеснили, чьи-то руки ухватили за локти, удержали. Густой голос Войдана прогудел в ухо:

— Остынь. Мы сами.

В капище ворвались с мечами и топорами его верные воеводы. Войдан, Стойгнев, Кремень привел двух дюжих, как медведи, парней, что наваливались на столбы, расшатывали, тащили из земли, багровые от натуги и надутые как жабы. У столбов сверкало железо, частый стук перемежался с криками, возгласами. Натужными голосами воеводы старались подбадривать себя и других. Владимир видел их перекошенные лица, чувствовал их страх, и видел с каким трудом одолевают себя, ибо приходится преступать через нечто охраняемое в себе, что свято, где бы ни был и что бы ни делал.