Чтение онлайн

– … А владыка Макарий поведал, что сей колдун ведает тайнами счета. В силе его великой многие, многие, многие числа слагать. Что монаси днесь и ночесь слагают, Ядыгар сразу могет, – продолжал зачитывать то ли приговор, то ли сами доказательства. – Что, антихристово отродье, скалишься? Не по нраву?! – уже от себя добавил Курбский, услышав, как я скрипел зубами от бессилия. – Також желал тать Ядыгар отъехать к литовинам и ляхам, для чаго принял от оных злато и серебро. Желал он привезть литвинам и ляхам фузеи тайные скорострельные, что зело потребны великому государю для войска.

Слушая это, особенно последнее, я даже рот раскрыл от удивления. Сколько всего было здесь намешано, что диву даешься. «Чего он плетет? Если я быстро считаю, что сразу колдун? Да? А, какие к черту литвины и ляхи? Какое мне еще предательство шьют?! Почему?». Мне было и невдомек, что мои неосторожные расспросы про дорогу через Ливонию могут быть восприняты так неоднозначно. «Спросил ведь только про дорогу: как, Б...ь, на чем, ехать в Европу. Они нам вообще охренели?! Уже предатель, уже перебежчик! Ваня, что вообще больной? Неужели не видит, что все это шито белыми нитками? Ваня, черт тебя дери?!». В этот момент, вися на веревках на дыбе, я все равно не верил в реальность происходящего. Казалось, что еще немного и царь громко засмеется, а потом обнимет меня и вновь назовет «своим молодшим братом».

– Опять скалишься, пес? – вновь мое недоуменное выражение лица Курбский принял за насмешку. – Нашли мы твое иудино злато. Полные котомки на заводных конях были набиты монетами. Отвечай, иудушка, кем сие злато дадено? – к моим ногам Курбский кинул две перевязанных между собой котомки. – Ляхи? Аль литвины? Кто?

И с замаха мне еще раз заехал по лицу. Смачно приложил, с брызгами крови во все стороны и, кажется, вылетевшим зубом.

– Гошударь, – прошамкал я разбитыми губами. – Наветы все это. Ложь поганая. Оклевета...

Курбский уже воткнул мне кулак под ребро, затыкая рот.

– Ложь? Наветы? А сие грамотка? – я с трудом вдыхал воздух и не сразу узнал, что за бумагой тот тряс перед моим лицом. – А? – это было письмо с предостережениями, которое я оставил царю. – Твоя грамотка? Пишешь, что не след ходить воевать Ливонские земли, а сам, иудушка, к ливонцам похотети переметнуться... Ха–ха, не след воевать! Убогий ты умишком–то, как твои господари из Ливонии и Ляхии. Мало у них оружных воев да тюфяков добрых. Конницы же еще меньше. Слабы они против государя нашего. Видно ливонский магистр спужался зело воев православных и решил тебя, государь, извести. А злыдень энтот, продался за проклятое золото схизматиков! Давно тебя, пес, извести надо было! Нюхом я чуял, что ты всамделешний тать, убивец и колдун! Нежта уже позабыл про знаки свои колдовские, на грамотке писанные? Вота они! Вота! Все здеся! – тряханул князь листком, на котором взгляд мой задержался на моих же машинальных каракулях – крестиках и звездочках. – Зри! Вот сие колдовские письмена!

Князь уже и не скрывал своего торжества. Здесь, как я уже давно заметил, вообще не в почете было скрывать свои чувства или эмоции. В порядке вещей было голосить во всю глотку в случае какой–нибудь напасти, ржать как жеребец при виде чьей–то оплошности или неудачи, открыто «поносить» своего врага. Однажды лично стал свидетелем того, как рынке, прямо посреди торговых рядом, толстобрюхий купчина с золотой цепью и бобровой шубе, рыдая, валялся в снегу. Пальцами, сосисками, он рвал как гнилую тряпку рвал на себе кафтан с безрукавкой, таскал самого себя за седые волосы, горюю за разоренный разбойниками караван с богатым товаром. Он изрыгал такие проклятья и грозил такими карами, что пол рынка сбежало.

– Смотри, Государь, противиться! Ух, морда татарская! На, за хуление царской чести! – князь с богатырского замаха еще раз ударил по моим несчастным ребрам. – Тать ентот, государь, поди и с крымчаками сговаривался.Я же насквозь вижу ейную подлую душонку. Вона, государь, евонные людишки–то все в Магомета верили. Гайтаны с магометанскими письменами носили, – откуда-то из-за пазухи Курбский вытащил связку небольших кожаных мешочков с защитами в них сурами из Корана, что на шеях носили мои люди, и потряс ими. – Отвечай, пес, сговаривался с крымчаками и ляхами да ливонцами? Морду воротишь, тать безродный!? А ну-ка, Тимоха, прижги-ка яго!

Честно говоря, я был бы и рад что-то рассказать, но нечего было. Не признаваться же в самом деле в работе на английскую, немецкую или турецкую разведку, как любят показывать в лубочных фильмах про разведку?! А с письмом, которым князь тут добрых полчаса трясет, вообще беда... Я же, «добрая» душа, покидая Россию, решил оставить Ване письмо с «предостережениями», эдакий привет из будущего. Дурак, одно слово! Снова, в сто тысяч пятисотый раз, я забыл об особенностях этого времени. Дебил! Дебил, что и себя и своих людей потащил в могилу! Какой государь, а уж тем более будущий Грозный, будет слушать увещевания и предостережения от своего слуги, да еще в категоричном тоне? Здесь и сейчас такие за такие советы сначала потрошили в подвалах, а потом четвертовали на потеху народу на Красной площади.

«Советы вздумал давать?! Пророк, Б...ь! Нострадамус, недоделанный!». Я уже понял, что живым отсюда скорее всего не выйти. Ваня, похоже, был очень качественно «обработан» и полностью поверил во все доказательства моего предательства. По его лицу было видно, что у меня нет шансов. «Черт! Попаданец, хренов! Жил, как срал! Делал в пол дела, шагал в пол шага! Б...ь! Рвать надо было! Всех и вся! Бежать к цели так, чтобы брызги в стороны летели! И с Ваней не церемониться и Курбского с Адашевым валить... Я же столько знаю и столько мог сделать.... Б...ь, а-а-а-а-а!».

В это мгновение в мой локоть буквально вжали раскаленный конец кочерги. Мордастый Тихоня при этом довольно мычал, железом давая сильнее и сильнее. Видно было, что нравилась ему эта работа.

– А-а-а-а-а! – орал я, ошалев от боли и запаха паленой плоти. – А-а-а-а–а-а!

Тимоха же уже несет новую железяку, загнутый конец которой алеет сильнее прежнего, и ее тоже тычет в меня.

– А-а-а-а-а! – рвался я вперед, врезаясь грудью в веревки. – А-а-а-а! – опытный палач тут же затыкает мой рот продолговатой деревяшкой, искусанной в лохмотья другими бедолагами. – У-у-у! – я мог лишь мычать, что с обреченной яростью и стал делать. – У-у-у-у-у!

В какой–то момент, когда испытывать эту боль у меня больше не оставалось больше сил, я решил в очередной раз испытать свою удачу. «Господи! Помоги! Или дай хотя бы сдохнуть по-человечески!».

Я замычал, привлекая внимания тут же засуетившегося палача. Мордастый детина в кожаном переднике, вытерев потное лицо, угодливо повернулся в сторону наблюдавшего царя и князя Курбского, видимо выпрашивая новых указаний.

– Го...сударь, Христа ради, – выдохнул я изо всех сил, чтобы голос звучал громче. – Дай к иконе приложиться. Крещенным помереть хочу.

Сейчас, в момент нечеловеческой боли, я окончательно понял, что картину делает порталом не столько гениальное мастерство художника, сколько вкладываемые им в свое творение эмоции. Именно этот странный непознанный энергетический субстрат наделял картины Айвазовского, Брегеля, иконы неизвестного мастера удивительной силой, открывать переходы в другое время и место. Словом, я ошибался в самой основе своих поисков! Я мог вечно перебирать сотни и сотни картин, икон, рисунков, красивых, прекрасных в своей основе, но так ничего и не найти. Нужно было всего лишь найти того, кто рисовал, испытывая что-то очень необычное сильное…