Чтение онлайн

— Ого! Да из него и вправду мужичок прорезаться начал. Иду, княжич, — а сама смехом прыснула.

Вышли мы из светелки. Дверь притворили. Я кулак разжал.

— Твоя колта? — говорю.

— Моя, — обрадовалась она. — Нашел? Вот хорошо-то как! — и на радостях меня поцеловала.

Точно огнем губы обожгло.

— Так ты ее у реки потеряла?

— Я же говорила уже, — стала она колту на место подвешивать. — Все утро нынче от батюшки хоронилась. Боялась, что заметит. А ты нашел, — и снова в губы губами своими.

— Ты это… не слишком-то, — вырвался я из ее объятий.

— А что? — удивилась она. — Али боишься, что увидит кто?

— Ничего я не боюсь. — Я опять смутился. — Ты мне лучше скажи, кто там с вами был, когда ты купалась?

— Да кто? — пожала она плечами. — Мы с Владаной. Малуша с нами. Да и все. Мы девок звали, так они не пошли. Говорят, дескать, вода уж простыла. А вода теплая. Да ты же сам сегодня утром пробовал. Ты же на берегу колту нашел?

— Да, — кивнул я. — А ты ввечеру где вчера была?

— Здесь, — махнула она на дверь Малушиной светелки. — После купания княжна расшалилась. Мы с Владаной ее до полуночи угомонить не могли. А потом и сами с ней уснули.

— С Владаной?

— А с кем же? — вдруг горько вздохнула Загляда. — Грудича-то моего варяжины сокрушили.

И вдруг я заметил, как в уголке глаза ключниковой дочери блеснула слезинка.

Я и раньше не верил, что Загляда была тем самым покусителем, который в меня вчера из лука стрелял. А теперь в этом бесповоротно уверился. Но ведь как-то колта ее в той башне оказалась.

Как?

— А больше вы никого не видели?

— Нет вроде, — пожала плечами сенная девка. — Хотя погоди… Белорев вроде по берегу ходил. В гольцах [77] что-то собирал.

— Загляда, — из-за двери показалось личико Малуши, — скоро ты там? А то я никак в толк не возьму, как к трем вишням двенадцать слив приложить?

— Иду, княжна, — ответила Загляда. — Спасибо, княжич, за колту, — снова поцеловала она меня и быстро в светелку убежала.

А я остался стоять, зацелованный и растерянный.

— Надо бы знахаря расспросить, — сказал, а сам подумал: «Вот бы так да с Любавой…»

Белорев был в своей каморке. Знахарь что-то помешивал струганой палочкой в котле, подвешенном над очагом. Потом вынул ее. Понюхал. На язык попробовал. Задумался. Оторвал от снизки трав, что развешаны были для просушки под потолком, какой-то листок и бросил его в варево.

Увидел меня, нахмурился.

— Ты почему не в Даждьбоговом доме? — строгость проявил. — У вас же нынче с Гостомыслом дела.

— Гостомысл сегодня на дальнее капище ушел, — сказал я. — Нам свободный день дал.

— Понятно, — и строгость прошла. — Продых тоже нужен. А остальные послухи где?

— Ивиц с Красуном погнали коней купать, их Колобуд с собой взял. Жарох тетке Милаве по хозяйству помогает…

— А ты, значит, ко мне приперся? — перебил меня знахарь.

— Вроде того, — кивнул я.

— Вот и хорошо, — вдруг улыбнулся он. — Как раз к сроку. Время к обеду, а у меня как раз похлебка подоспела. — Он снял котел с огня и поставил его на стол.

Только тут я вспомнил, что за дознанием своим совсем забыл о еде. От котла плыл сытный дух. Мой живот призывно заурчал.

— Садись, — указал Белорев на лавку возле стола. — Кору дубовую подвинь и садись. Какую пользу кора дубовая дает?

— Зубы крепит, от поноса лечит, кровь затворяет, волосы на голове укрепляет, а еще в ее отваре шкуры сыромятные вымачивают… — затараторил я.

— Молодец, — сказал знахарь.

Он достал из ставца две глиняные миски, две липовые ложки и полкаравая хлеба.

— Только кора, — довольный похвалой, добавил я, — два лета вылеживаться должна.

— А если меньше? — спросил Белорев.

— Может рвоту вызвать.

— Это точно. — Он обнял каравай, прижав его боком к груди, и ножом отрезал большой ломоть. — Садись. Чего столбом стоишь?

— Дядя Белорев, — спросил я у него, когда миски были пусты, — почему у тебя похлебка такая вкусная?

— Ты видел, как я листок в котел бросал?

— Видел.

— В нем-то все и дело. Таких у нас не растет, — вздохнул он. — Только в саду у цареградского василиса дерево это найти можно. Называется лярв [78] . От него-то и похлебка такая. Мне ветку этого лярва лета три назад грек один привез. Я за нее гривну серебряную отдал да еще восемь кун [79] в придачу. Обманул меня грек, говорил, что такой редкий и духмяный лист от ста болезней помогает, а оказалось, что он только в похлебку годится. Так что не верь всему тому, что хорошо пахнет. Иногда воняет так, что с души воротит, а пользы от вонючки этой больше, чем от благовония заморского.

— Дядя Белорев, — наконец решился я, — ты вчера на берегу Ужа в гольцах чего искал?

— Здрав ли ты, княжич? — удивленно посмотрел он на меня.

— Вроде здоров, — пожал я плечами.

— А голова не болит?

— Нет вроде, я сбор Берисавин пью. Помогает.

— Так чего же ты? Я же вчера вместе с вами, с послухами, по берегу водяной горец [80] собирал. У Побора почечуй [81] разбуянился. Он нас и попросил. Или запамятовал?

Я чуть ложкой себя по лбу не огрел. Ведь и впрямь вчера мы целый день по гольцам лазали. И Белорев все время у меня на виду был. Потом отвар для Побора готовили. А Ивиц Жароху лягушку за ворот сунул. Обжегся знахарь, а Жирот сыну за то выволочку устроил…

Все.

Начало с концом встретилось.

Провернулось коло.

Выходит, не зря чужак колту в башне подкинул. Словно русак, он скидку сделал. Замкнул петлю и в сторону сиганул. Теперь сколько по следу ни беги, а все к тому же месту воротишься. А он затаился и нового случая ждать будет…

Хотел я сам все распутать, только, видно, не под силу мне это оказалось. Ничего не поделать…

Взял да и выложил Белореву все, как есть.

Помрачнел он. Чернее тучи грозовой стал.

— Ас чего ты взял, что это чужак? — спросил.

— А кто? — поразился я.

— Как же чужак мог понять, куда ты по следу пойдешь? Это же знать надо, кто кому братом, кому сватом, а кому двоюродным плетнем доводится. Наблюдать долго. Раздумывать, как, если что, от себя подозрение отвести. Свой это. Свой. Оттого и муторно.