Чтение онлайн

Екатерина страдала, тщательно скрывая от всех свои муки. Панин если не видел, то догадывался. Ненавязчиво, мягко, но настойчиво Никита Иванович похваливал перед Екатериной юного хорошенького корнета Васильчикова. Екатерина делала вид, что ничего не понимает, а может быть, мучаясь из-за Орлова, и действительно не понимала. Думая о Григории, она не хотела верить, что…

Но вот подошел день, когда Орлову предстояло отъехать в Фокшаны.

Прощались наедине. Царское Село было чарующе красиво, свежо по-летнему: блеск воды, роскошное многообразие оттенков зелени, стройность и прелесть великолепных построек… Государыня окинула эту красоту печальным взором из окна своего любимого дворца – творения великого мастера Растрелли. Григорий стоял у нее за спиной, и она чувствовала его хмурый, вопрошающий взгляд. Отпускала его с тяжелым чувством: почему-то ей казалось, что расставание это – навсегда.

Наконец обернулась – быстро, резковато. В который раз заговорила о том, что нужно делать на переговорах, как держать себя.

– Слава Богу, с тобой будут дипломаты опытнейшие, рассчитывай с ними каждый свой шаг, каждое слово. Большая политика не терпит суетливости и страстности… Да ты меня совсем не слушаешь!

Григорий покусал губу.

– Скажи только слово, – тихо произнес наконец, – и я никуда не поеду!

Екатерина изумилась. Нахмурилась.

– Да вы с ума сошли, граф! Не превращайте государственные дела в балаган! Вас уже ждут к отъезду.

– Мне все тошно и противно! – выкрикнул Григорий, не слушая ее. – Или оставь, или… отпусти навсегда.

– Что?! – Екатерина подошла почти вплотную. Глянула в жгучие любимые глаза.

– Ты разлюбил меня? – спросила прямо.

Орлов молчал.

– Ответь, Гриша!

Молчание. Григорий только хмурился и не переставал нервно покусывать губу. Чувствуя, как отчаяние накатывается на душу чем-то темным и безобразным, Екатерина закрыла глаза, чтобы сдержать внезапно подступившие горячие слезы. Молчать больше было нельзя, и Григорий заговорил, уже не сдерживаясь, страстно и горько:

– Сколько же можно, государыня? Хватит терпеть да притворяться. Сделай же что-нибудь, потому что невыносимо!

– Невыносимо… быть со мной?

– Да! – дерзко ответил Григорий.

Пощечина. Орлов стерпел, не смигнув.

– Ты обманывал меня все это время?!

– Да.

Снова пощечина. Григорий усмехнулся невесело.

– Бей, потому что я заслужил. Один Бог знает, как я любил тебя! Что с нами случилось, государыня, свет мой? Кто виноват?

Императрица, уже не сдерживаясь, беззвучно заплакала.

– Прости меня, – прошептал Орлов.

Он повернулся и пошел к двери. Екатерина торопливо отирала слезы.

Взяв себя в руки, она спустилась вниз, проводить его прилюдно. Ледяным, чужим каким-то голосом она произнесла:

– Я уверена, ваше сиятельство, что вы с блеском исполните возложенное на вас поручение и оправдаете наше доверие. Желаю вам удачи!

Карета укатила. И Екатерина, глядя вслед, понимала, что она увозит Орлова не только из Царского Села, но и из ее жизни. Навсегда. Тринадцать лет… Неужели все кончено?

Несколько дней она провела как во сне. Работала, принимала посетителей, писала пьесы, читала летописи, подписывала бумаги, и все ей удавалось, но императрица не могла избавиться от странного ощущения, что все это происходит не с ней. А у нее – тоска, беспросветная и страшная, потому что даже если Орлов одумается (а он обязательно одумается) и вернется к ней, то она уже не сможет верить ему, не сможет жить с человеком, который не любит ее больше. Но она-то любила! Может быть, не так горячо и страстно, как в первые годы – слишком много было боли и обид, но привыкла к нему так, что он стал неотъемлемой ее частью, кусочком ее жизни – может быть, самым важным.

Уже сейчас без него образовалась страшная пустота, и Екатерина приходила в ужас от мысли, что ничем уже эту пустоту не заполнить. Ей – сорок три. В век, когда девочек отдают замуж в четырнадцать, а мальчишка пятнадцати лет уже начинает карьеру, она – почти старуха. Кто полюбит ее так, как когда-то – ненаглядный «Гри Гри»? Опять страдать, и как страдать! Нет, это невыносимо…

Она ни разу не подумала о Потемкине…

*

Григорий с блеском провалил мирный конгресс! А это значит – новые сражения, новые жертвы… Положение было сложнейшее, так как Швеция решила вмешаться в игру и в Фокшанах необходима была дипломатическая тонкость и мудрость, опытность, которой Орлов, естественно, не имел. От стыда и отчаяния он словно сошел с ума. Бросив переговоры, помчался в Петербург и… был остановлен в Гатчине.

– По распоряжению Ее Императорского Величества вам, ваше сиятельство, надлежит выдержать карантин в гатчинском имении.

– Что?! Какой, к дьяволу, карантин, я, из Москвы чумной возвратившись, в карантине не сидел!

– Распоряжение Ее Императорского Величества…

– Ах, вот как! – Орлов поворотил коня, шагом направил его к своему Гатчинскому дворцу. В сердце клокотал вулкан. «Я покажу всем… я устрою…» Что устроит, что покажет? Он и сам не знал. Боль, ярость и… бессилие. Ничего он не может.

Он остался в Гатчине. В тоске наступившей осени, мрачной и склизкой, вспоминал пережитое, привыкал к новому положению, мучился от потери женщины, когда-то так нежно любимой, и страшно переживал из-за своего фокшанского позора. Частенько вспоминал братца Алексея, проводившего веселую жизнь в щедрой на солнце Италии, так как подчиненная ему эскадра стояла на рейде в Ливорно. Голубые волны солнечного края… Поговорить бы с ним, излить душу… Впрочем, ясно, что он сказал бы ему: «Эх, Григорий Григорьевич, не был ты мне старшим братом, дал бы по шее без жалости! Давно тебя не учил никто, с тех пор как батюшка помер». Ах, Алехан, Алехан…

Наступила зима. Григорий внимательно всматривался в великолепный льдистый узор на окнах и думал о давнем своем замысле: об использовании льда в северном климате под фундамент для строений. Решил провести ряд физических опытов, чем вскоре и занялся. Но образ Екатерины все чаще воскресал в памяти, сам собой… Он и не предполагал, что это будет так больно. И он все сильнее ощущал никчемность, бесполезность своей новой жизни, хотя всеми силами и отгонял эти мысли. Даже опыты эти его… кому они нужны? Но все-таки отчаянная вера в то, что будет и ему наконец счастье, боролась с унынием. Ну не может быть, чтобы человек никому не был нужен!

*

Екатерина резала свою душу решительно, резко, по живому, задыхаясь от боли и наплевав на эту боль. Орлова рядом больше не будет! Она так решила. После фиаско с переговорами он и права-то не имеет показываться при дворе. Она послала к нему Ивана Бецкого, потребовав вернуть свой портрет с бриллиантами, который граф носил на груди. Бецкий, вернувшись из Гатчины, смущенно высыпал в ладонь государыни горстку вытащенных Орловым из обрамления бриллиантов.

– А где же портрет?