Чтение онлайн

«Сил нет открыть тебе в первых строках причину сего послания, – читал Сергей, нахмурившись. – Чай, и вам там известно, что творит на Руси-матушке изверг Пугачев, покуда вы кровь за Отечество проливаете. Ох, братец мой, тошно! Приехал из вотчины ко мне сосед твой, Ишимов, чудом от злодеев спасшийся, поведал о страшном происшествии. Мужайся, брат, и крепись! Рука немеет, право. Ну, да ты воин, выдюжишь, все в руце Божией. Слушай, разорено именьице твое, и дом дотла сожжен злодеями, а в доме по ту пору оставались мать твоя да сестрица. Молись ко Господу, друг мой, отошли в Небеса их чистые души, задохнулись они, несчастные, от дыма, и спасти не успели…»

Письмо выпало из рук. Верить было дико! Но он поверил как-то сразу без сомнения. Круги пошли перед глазами. Тело стало ватным, и заживающая рана мучительно заныла. Сердце от насевшей на него тяжести вдруг резко сжалось. Сергей вскрикнул и свалился на пол без сознания…

Очнувшись, пожалел, что опамятовался. Лучше бы оставаться в небытии… Лежал навзничь, устремив взгляд без мысли к потолку, не мог ни плакать, ни стонать. Весть уже передавали друг другу, горячо сочувствовали Ошерову. Дошло и до Потемкина.

Григорий Александрович поспешил к другу тотчас же.

– Генерал Потемкин! – прошептал Сергей, бросив на него быстрый взгляд воспаленных глаз. – Пришел…

– Сережа, – Григорий Александрович чувствовал, будто груз пудовый повис на едва ворочающемся языке. – Брат… держись… не отчаивайся…

– У меня никого больше не осталось, Гриша, – с удивительным спокойствием отозвался Ошеров. – Об одном жалею, что не убили меня турки давеча, ранили только.

– Ну что ты такое говоришь! Хочешь домой поехать?

– Хочу.

– Обещаю отпуск бессрочный, все сделаю. Ты только держись!

Сергей спешил в разоренное имение. Несся, мчался, летел… На постоялых дворах его провожали ошеломленными взглядами: все люди добрые в иную сторону спешат, от Пугача спасаются, а этот – в самое гнездо осиное. С поручением каким, что ли, секретным?

Сергей об опасности не думал, ничего не боялся, потому что все мысли и чувства сжались до единого пульсирующего в висках вопроса: «Да как же это, как?!»

Деревня. Тишь. Барский дом стоит пустой, разоренный – господа давно уж бежали, а мужики, пьяный воздух вольности восчувствовав, именье пограбили. Сергей сбился с пути, но дом узнал – соседей, Ишимовых. Баба с младенцем на руках шла к деревне со стороны господского дома.

Сергей ее окликнул. Она приблизилась, и Ошеров увидел, что глаза бабенки набухли от слез.

– Скажи, господа Ишимовы где нынче?

– Хто ж их знае, барин, – женщина шмыгнула носом. – Должно быть в Питехсбурхе…

– А ты чего ревешь?

– Мужик мой ушел с Пугачом! – баба заревела в голос. – И ни слуху ни духу от него, соколика.

– Тьфу на вас! – разозлился Сергей. – Проклятые, с Пугачом вашим трижды проклятым!

Он повернул к лесу. Через лес, срезав расстояние, быстрее можно было добраться до проезжей дороги, ведущей в его имение.

– Эй, барин! – крикнула женщина вслед. – Вы лесом не ездите, там мужички васильевские пошаливают!

Сергей не слышал или не вник в предупреждение. Его лошадь мерно бежала по скользкой грязной тропе, припорошенной мокрым снегом. Он почувствовал, что дрожит мелкой, ледяной дрожью, холодный ветер бил в лицо, пробирал через мундир до костей. Сергей стосковался по родной земле за годы войны. Когда же еще служил в Петербурге, то редко, очень редко навещал мать и Анюту, и теперь не мог себе этого простить. Вот, наконец, он почти дома, даже воздух здесь какой-то другой, и осень совсем другая, да только кроме горечи и нестерпимой боли ничего теперь не дает ему все это…

Хрустнули ветви за спиной, откуда-то справа послышался шум, и вдруг… Резкий залихватский свист в глухом посвисте ветра резанул слух, приведя Сергея в состояние какого-то изумленного недоумения. «Нет-нет, этого не может быть!»

С полдюжины мужиков и парней верхом явились из ниоткуда, как в страшной сказке, и дикая, бессмысленная сила обрушилась на Сергея, желая раздавить, уничтожить его. Привычка сработала мгновенно. Он с лязгом выдернул саблю из ножен, обрушил удар на ближайшего противника. Но то, что он с легкостью проделывал с не меньшим количеством сарацин на поле боя или во время партизанских вылазок, здесь, в полутьме старого леса, словно заколдованного против него, оказалось невозможным. Гибель товарища разъярила лихих ребят, Сергей не успел и глазом моргнуть, как кто-то накрепко схватил его сзади за плечи, стягивая с седла, саблю выбили, а кисть правой руки вдруг зажглась страшной болью и окрасилась в тяжелый красный цвет… Мужики уже крутили ему руки назад, на что раненая кисть отзывалась волнами пульсирующей боли. Было страшно, но в страхе Сергей уже чувствовал тупое фаталистическое равнодушие: будь что будет. Душа, исстрадавшись, устала…

В барском доме хозяйничали бывшие холопы. Васильевский особняк не был покинут господами, как ишимовский: молодого барина повесили, старого – закололи вилами, и лишь жене молодого Васильева удалось сбежать в одежде своей дворовой и благополучно достигнуть городка. Ничего этого Сергей не знал, но дико ему было видеть знакомый дом, куда он не раз в юности наезжал с визитами, запустелым, разграбленным, перевернутым вверх дном, и это печальное зрелище еще усилило тяжкое ощущение нереальности всего, что происходит.

Его втолкнули в двери просторной светлой горницы, в которой он узнал комнату своего знакомца Васильева. Ныне здесь расположился атаман Ермил, Тимофеев сын, отставший со своим отрядом от войска Пугача и быстренько «наведший порядок» в имении своих господ Васильевых, а заодно и соседей-помещиков.

Был Ермил Тимофеевич худ, длинен как жердь, носил янычарскую бурку, неведомо где раздобытую, а рябое лицо украшали казацкие усы. Взгляд имел страшный, от которого трепетали его ребята, тоже нехилые молодцы. Сергей со связанными руками стоял перед сидящим хамом, и вот тут-то дворянская гордость, делая в сердце быстрые острые уколы, стала понемногу прояснять его чувства. Волна негодования поднялась в душе, и он едва не потерял сознания от резкого прилива крови к голове и вискам. Его замутило, и что-то больно сдавило горло. Глаза Ошерова встретились со злым взглядом Ермила.

– Кто таков будешь? – прикрикнул Тимофеевич.

Сережа усмехнулся и молчал, но так многозначительно, что Ермил, глядя в его лицо, почувствовал, что свирепеет.

– Чего молчишь, кому не отвечаешь? Ты знаешь, что я самого государя Петра Федоровича енерал?!

Сергей плюнул в его сторону.

Ермил поднялся, и Ошеров едва устоял на ногах от удара в лицо.– Уведите его, робя, – приказал, – чтоб глаза мои его больше не видели! Да расспросите хорошенько, сдается мне, что его благородие неспроста сюда прибыл…* * *