Чтение онлайн

Ховард грубо прокричал звенящим голосом: «Как я рад тебя видеть после стольких лет разлуки! Ты все еще играешь в мяч на квадрантах?»

«Нет. Это детская игра, с чего бы я стал тратить на нее время?»

«Когда-то мы с тобой думали иначе. Я вышел на двор с новой ракеткой и с мячом. А вы с Воксом Баддлом вытолкали меня пинками. Ты сказал: «Иди, остуди задницу в тенечке, Фимфль. Посмотришь, как мы играем — может быть, чему-нибудь научишься». Вы отобрали у меня мяч и стали им играть. Я возражал, указывая на то, что пришел первый, а ты сказал: «Заткнись, Фимфль! Из-за твоего нытья я не попадаю по мячу». А когда вы кончили играть, ты забросил мой мяч далеко за ограду, и он потерялся в траве. Помнишь?»

Мэддо Страббинс ничего не ответил.

«Долгие годы я горько сожалел о том солнечном дне, потерянном навсегда, — продолжал Ховард Хардоа. — Эта несправедливость глубоко врезалась мне в память, она до сих пор возмущает меня так, будто это случилось вчера! Мяч стоил пятьдесят сантимов. Время, которое я потерял в поисках мяча, следует оценить как минимум еще в один СЕРС. В сумме двадцать пять лет тому назад твой долг составлял полтора СЕРСа. С учетом десяти сложных процентов в годовом исчислении, на сегодняшний день ты мне должен, в точности, шестнадцать СЕРСов, двадцать пять сантимов и два гроша. Прибавим разумную сумму штрафных убытков — скажем, десять СЕРСов для возмещения нанесенного эмоционального ущерба. Таким образом, ты мне должен примерно двадцать шесть СЕРСов. Плати сейчас же».

«У меня нет с собой таких денег».

Ховард Хардоа подозвал пару компаньонов: «Выпорите его хорошенько в течение двадцати шести минут, после чего отрежьте ему уши».

«Один момент! — поспешил сказать Страббинс. — Вот твои двадцать шесть СЕРСов». Отсчитав несколько монет, он повернулся и, ссутулившись, стал возвращаться к своему столу.

«Это еще не все! — остановил его Ховард Хардоа. — Ты заплатил за потерянный мяч. Теперь тебе предстоит расплатиться за пинки. Остудить задницу, выражаясь твоими словами».

Люди в серых униформах прикатили кресло на колесиках с большим куском льда вместо сиденья. Они отвели Мэддо Страббинса к этому орудию пытки, распороли сзади его штаны, усадили на лед и привязали к креслу.

«Вот так — остуди задницу и заткнись, Мэддо! — издевался Ховард. — По-хорошему следовало бы отрезать твою липкую мошонку, сделать из нее мяч и заставить тебя пнуть его в реку, но мы откажемся от этого развлечения, чтобы не оскорблять взоры присутствующих дам и детей. Впрочем, осталась еще одна небольшая деталь...» Один из компаньонов подошел к Страббинсу и прижал к его лбу какое-то приспособление — тот закричал от боли. Когда приспособление удалили, на лбу Страббинса осталась большая, яркая красно-лиловая буква «Ф».

«Пусть это будет неизгладимым напоминанием об отвратительной кличке «Фимфль», — сказал Ховард Хардоа. — Таким же сувениром будет награжден каждый, кто, насколько я помню, использовал это выражение. Его придумал Блой Садальфлури. Начнем с этого жирного прохвоста».

Блоя Садальфлури раздели догола, после чего все его тело покрыли татуированными буквами «Ф» — с тем исключением, что поперек ягодиц прозвище «ФИМФЛЬ» было изображено полностью.

Ховард Хардоа критически оценил работу своих подручных и одобрил ее: «Теперь, Блой, ты выглядишь, как полагается. Когда будешь купаться в озере Скуни, и друзья спросят тебя, почему ты весь в пятнах, как леопард, объясни им, что тому виной твой распущенный злобный язык. Эй, компаньоны! Я придумал что-то новенькое! Проштампуйте букву «Ф» у него на языке!

Перейдем к следующему номеру нашей программы. Эдвер Висси! Иди сюда — и не волочи ноги... Помнишь Анджелу Дэйн? Красивую маленькую девочку из младших классов? Я обожал Анджелу всеми фибрами моей романтической души. Однажды я стоял и говорил с ней, а ты подошел и отпихнул меня. Ты сказал: «Катись-ка ты подальше, Фимфль! Выбери любое направление и проваливай. А мы с Анджелой прогуляемся в другую сторону». Подальше — это куда, собственно? По дороге? Или вдоль какой-то воображаемой линии? И на какое расстояние?» Голос Ховарда стал гнусавым и педантичным: «В данном конкретном случае мы упростим задачу и представим себе кольцевой маршрут вокруг павильона. Тебе придется пробежаться «подальше» по этому маршруту, и таким образом мы определим, какое именно расстояние ты имел в виду. За тобой будут гнаться четыре охотничьи собаки — и если ты станешь притворяться, что выдохся, они будут кусать тебя за ноги. Итак — счастливого пути, Эдвер! Посмотрим, как сверкают твои пятки, пока ты «катишься подальше». Жаль, что с нами нет маленькой Анджелы — она получила бы огромное удовольствие».

Компаньоны вывели Эдвера Висси из павильона и заставили его бежать от четырех рычащих и лающих гончих, то и дело припадавших к земле, чтобы тяпнуть его зубами за пятку.

Блондин-зумбольдист пробормотал: «Кто-нибудь когда-нибудь видел что-нибудь подобное? Этот человек сошел с ума! Его мелочная мстительность выходит за рамки человеческих представлений!»

«Тише! — снова предупредил его Герсен. — Он слышит шепот за версту и дословно вспоминает все, что было сказано. Пока что он всего лишь добродушно развлекается — у него хорошее настроение».

«Надеюсь никогда не узнать, чем он занимается в плохом настроении».

Программа продолжалась: одного за другим Ховард Хардоа вызывал бывших одноклассников и подвергал их наказаниям, отражавшим характер их проступков, тем самым восстанавливая равновесие справедливости во Вселенной.

Олимпия Омстед договорилась встретиться с Ховардом на площадке для пикников у Блинниковского пруда. Ховард прошагал больше пятнадцати километров и прождал ее четыре часа; наконец Олимпия явилась — в компании Гарда Торнблума. «Теперь тебя отвезут в места не столь отдаленные, — сообщил ей Ховард. — Там тебе придется ждать восемь часов, до утра, после чего тебе позволят пройти тридцать километров до реки Виггаль. Для того, чтобы ты никогда не забыла этот урок, я предусмотрел дополнительное наказание». Олимпию обнажили до пояса; одну ее грудь выкрасили в ярко-красный цвет, другую — в не менее кричащий голубой. Вдобавок у нее на животе проштамповали все ту же красно-лиловую букву «Ф». «Превосходно! — заявил Ховард Хардоа. — Впредь думай о последствиях, прежде чем морочить голову доверчивым мальчикам!»

Внимание Ховарда сосредоточилось на Леопольде Фриссе; тем временем Олимпию вывели под руки из павильона в ночную тьму. Леопольд Фрисс в свое время посоветовал юному Ховарду «поцеловать его в задницу». Компаньоны привели шестерых свиней и заставили Леопольда поцеловать каждую соответствующим образом.

Ипполиту Фоуэр, некогда отвесившую Ховарду пощечину на ступенях крыльца школы, выпороли два компаньона, причем Ховард потребовал от маэстро Кутта исполнять погребальный гимн в такт ударам плетей и крикам истязаемой.

Кутт к тому времени уже едва держался на ногах и не мог попасть смычком по струнам. Ховард Хардоа с отвращением выхватил у него скрипку. «Я выпил в пять раз больше вашего! — заявил он Кутту. — Вы похваляетесь музыкальным образованием, но не можете играть под мухой! Какой вы музыкант после этого? Стыд и позор! Вот послушайте, как нужно играть». Ховард подал знак компаньонам; те принялись снова пороть Ипполиту — она ритмично вскрикивала, пока Ховард пиликал на скрипке. Играя, «князь тьмы» начал плясать. Высоко поднимая одну из длинных ног вперед, он слегка взбрыкивал ею, после чего перепрыгивал на эту ногу, крадучись продвигался на несколько шагов, подогнув колени, и повторял такое же па, начиная с другой ноги — продолжая, тем временем, играть с восторженно-сосредоточенным лицом, полузакрыв глаза.

Сосед-зумбольдист, почесав в затылке, недоуменно обратился к Герсену: «По правде говоря, он неплохо играет. Уверенно и выразительно, причем акценты точно совпадают с воплями этой несчастной женщины. В какой-то момент мне даже захотелось воскликнуть «Браво!»»

«Ховарду это пришлось бы по душе, — отозвался Герсен. — В целом, однако, лучше не привлекать к себе внимание».

«Разумеется, вы совершенно правы».

Мелодия закончилась; растрепанная, покрасневшая и плачущая Ипполита вернулась к своему столу. Ховард Хардоа чувствовал необходимость в дальнейшем музыкальном сопровождении. Он повернулся лицом к оркестру: «Теперь все вместе — с огоньком, никто не фальшивит и не отстает! «Мещанские радости» в парнасском ладу!»