Князья тьмы. Пенталогия
Шрифт:
Но вот уже принесли и воздвигли статую Святейшего Мунгола, дабы толпа восхваляла его.
Воедержец Гортландский взобрался на постамент, воздел руки и воззвал звенящим голосом: «Победа! Наконец и навсегда — победа! Святейший Мунгол, истинный хранитель и защитник земли нашей, возвысился! Так тому и быть, во веки веков! Возрадуемся!»
Ликующая, пляшущая хороводами орда отозвалась гортанными возгласами. Повелители ветров звонко ударяли в щиты сверкающими кольчугой кулаками, брахи-волынщики, раздувая щеки, затянули пронзительные древние псалмы. Нравоблюстительницы в мерцающих полупрозрачных накидках звенели колокольчиками и осеняли себя знамениями, карлики-вефкины прыгали от радости.
Вновь заговорил воедержец: «Свершилось! Парапет охраняют непобедимые венцедоры. Отныне Берниссус — меньше, чем ничто: воспоминание о вонючем нужнике в кошмаре прокаженного!
Но ни слова больше о прошлом! С высоты пьедестала Святейший Мунгол устремил вдохновенный взор в бескрайние просторы вечности. Пусть каждый возьмет свою долю трофеев и прошествует, торжествуя, в родные селения — синее племя на восток, зеленое на запад — а я, с моими кантатурками, вернусь на север!»
Воинство разразилось последним победным кличем и рассеялось — каждый ушел своим путем. Лишь одна группа из семи человек отправилась на юг по Слезоточивой пустоши к Сессету: курносый плечистый увалень и сквернослов Катрес, три ординарных лигона — Шальмар, Бахук и Амаретто, Имплиссимус, кавалер ордена Голубого Керланта, обжора Рорбак и Мармадьюк.
По дороге, посреди пустоши, им повстречался караван из трех фургонов, груженых доверху добром, награбленным в Моландерском аббатстве. Командовал караваном одноглазый проходимец Хорман. Расправа с Хорманом и его подручными была короткой, и банда занялась дележом добычи.
В первом фургоне Мармадьюк обнаружил прелестную Суфрит, некогда мучительно пленившую его сердце на Большом Маскараде. К ужасу и отчаянию Мармадьюка, Катрес настоял на том, чтобы Суфрит считали частью его доли награбленного, и никто другой не посмел ему возражать.
Движимый лукавой предусмотрительностью, Катрес сообщил Мармадьюку: «Так как ты выразил неудовлетворение решением большинства, раздели добычу по своему усмотрению на семь частей, и пусть каждый выберет ту долю, какая ему приглянется».
«В каком порядке будет производиться выбор?»
«По жребию».
Мармадьюк занялся дележом. Суфрит прошептала ему на ухо: «Тебя надули. Тебе не дадут выбирать раньше других на том основании, что ты занимался дележом и мог припасти для себя все самое ценное: тебе достанется то, чем пренебрегут остальные».
Мармадьюк застонал от раздражения. Суфрит продолжала: «Слушай! Сделай меня — только меня — одной долей, остальные сокровища раздели на пять частей, а в последнюю долю отложи три железных ключа Хормана, его сапоги, барабан и прочую рухлядь. Само собой, хлам достанется тебе. Не забудь взять три ключа, остальное выбрось».
Мармадьюк последовал ее совету. Опять же прибегнув к надувательству, похотливый Катрес приобрел право первого выбора и с напускным торжеством объявил Суфрит своей собственностью. Другие выбрали доли, содержавшие золото и драгоценные камни, а Мармадьюку досталось барахло Хормана.
По окончании дележа неожиданно обнаружилось, что тягловые твари сбежали; хуже того, кто-то надрезал ножом бурдюки с водой — в них не осталось ни капли.
Разъяренные сообщники принялись обмениваться обвинениями. «Как мы доберемся до Сессета по выжженной пустоши? Туда еще пять дней пути!» — восклицал Катрес.
«Не беспокойтесь! — заявила Суфрит. — Неподалеку, к югу от дороги, есть родник. Мы дойдем до него еще до захода солнца».
Ворча, уже страдавшие от жажды разбойники взвалили на плечи мешки с награбленным добром и поплелись на юг. В сумерках они пришли к цветущему саду, окруженному высокой чугунной оградой с отравленными острыми навершиями. Единственный вход загораживала чугунная дверь, закрытая на замок, и к этому замку подходил один из ключей Мармадьюка.
«Невероятная удача! — обрадовался Катрес. — Прозорливость Мармадьюка пойдет всем на пользу!»
«Все не так просто, — отозвался Мармадьюк. — Я требую, чтобы мне заплатили за использование ключа. У каждого из вас я возьму лучший из самоцветов».
«Но у меня нет самоцветов! — возмутился Катрес. — Что же, теперь мне придется ночевать снаружи и стать добычей для диких зверей?»
«А что ты можешь предложить?»
«У меня есть только меч, та одежда, что на мне, и рабыня-наложница. Наложницу я не отдам, а с мечом ни один уважающий себя рыцарь с большой дороги никогда не расстается».
«Тогда отдай мне одежду — все до последней нитки».
Катрес разделся и зашел в сад в чем мать родила, чем вызвал насмешки спутников.
«Вас хлебом не корми, дай зубы поскалить! — огрызался Катрес. — Кто будет ночевать сегодня с наложницей? Хорошо смеется тот, кто смеется последний».
Разбойники поужинали фруктами, сорванными с садовых деревьев, и вдоволь напились чистой холодной воды. Затем Катрес отвел Суфрит в кусты, чтобы дать волю сладострастию. Но священная роща была заколдована, и каждый раз, когда Катрес пытался удовлетворить свою похоть, огромная белая летучая мышь, пролетая мимо, отвешивала ему крылом болезненный подзатыльник. В конечном счете Катресу пришлось отказаться от своих намерений, и Суфрит смогла спать спокойно. Голый Катрес, однако, изрядно озяб под прохладным ветром, налетавшим из ночной пустыни.
На следующий день разбойники не смогли найти никаких емкостей, позволявших взять с собой запас воды, но решили продолжить путь на юг. По дороге Катреса донимали палящие лучи солнца, а также острые камни и колючки, впивавшиеся в его незащищенные ступни.
Перед заходом солнца Суфрит привела разбойников к заброшенному монастырю — и здесь один из ключей Мармадьюка снова позволил им проникнуть внутрь.
На этот раз Катресу пришлось расстаться с мечом прежде, чем Мармадьюк позволил ему зайти в монастырь.