Чтение онлайн

— Мы просим перед лицом народа и Всевышнего! — гремел голос Иова.

Но голос Бориса был едва услышан иерархами, а отозвался в их душах словно гром. Он сказал:

— Да простит меня Господь Бог и народ российский простит. Я отрекаюсь от короны. — И, ни на кого не посмотрев, он тронул за руку сестру Ирину и покинул церковь.

— Господи! — воскликнул Иов. — Да вразуми ты несчастного!

— Вразуми! Вразуми! — прозвучало за спиной патриарха.

Иов покидал Новодевичий монастырь со слезами на глазах. Сердце его обливалось кровью. Что он мог сказать тем, кто за воротами монастыря ждал на лютом морозе решения судьбы России. Народу был нужен царь Борис, и никто другой. Народ верил, что только с ним держава будет жить в мире и процветать. На дворе монастыря Иов, к стыду своему, поспешил спрятаться в санях. Но когда кони вынесли патриарха за ворота монастыря, когда он увидел людское море, он не выдержал и вышел из саней, сказал тем, кто был рядом:

— Бог отвернулся от нас, дети мои. Наберёмся терпения и усердия и будем молиться ему и просить, дабы не оставил в сиротстве.

— Владыко святейший, разве нет у нас инших бояр-князей?! — крикнул чернобородый торговый человек. — Зови князя Василия Шуйского!

Иов внимательно посмотрел на купца, спросил:

— Чем торгуешь, раб Божий?

— Красносельские мы, шубники, — ответил купец.

— Да много ли таких здесь?

— Тьма, святейший! — лихо ответил купец и заломил бобровую шапку.

Иов покачал головой, на миг задумался: «Ишь, знать, Шуйский ищет дорогу к трону».

В сей миг ещё кто-то крикнул:

— Владыко, Романовым отдай престол!

— Дети мои, вернитесь к очагам, — попытался вразумить народ Иов, — и помолитесь Всевышнему за Бориса Фёдоровича. Он ваш отец, а иншего и не ищите. — И патриарх скрылся в санях, велел ехать.

Был полдень. Где-то низко над горизонтом, над Россией светило неяркое зимнее солнце, всюду над Москвой поднимались в небо столбы дыма. Мороз давал себя знать даже в санях под медвежьим пологом.

Русь затаилась. Замерла. Нигде никакого движения, никакой резвости. Всё, что и делали россияне в пору крещенских морозов, так по великой нужде. Опустились руки у народа, а сил-то и не было их поднять.

Кому-то сие и на руку. Тайные дьяки Василия Щелкалова, ещё главного дьяка Посольского приказа, спешили проникнуть за рубежи России и донести кому нужно, что Владимиров престол россиян пустует. Пользуясь беспорядком, пытались позвать всё того же принца Максимилиана. Но ошибались дьяки, думая, что нет в России порядка. Он был, и держали его воеводы по воле патриарха в крепких руках. А притихла Русь лишь по одной причине: ждали сороковин по усопшему царю.

Был у Бориса Годунова верный сподвижник во многих не только малозначительных, но и государственных делах, боярин Игнатий Татищев. По совету Иова и с его поддержкой потребовал он от бояр права закрыть все границы России, особенно западные, в Литву и Польшу. Он приказал задержать всех польских, литовских и немецких купцов в Москве и пограничных городах Смоленске и Пскове. Он поставил стражу не только на всех дорогах, ведущих в смежные государства, но и на лесных тропах, по берегам пограничных рек. Велел Игнатий Татищев воеводам задерживать или выпроваживать с границы всех гостей. Да строго спрашивал с воевод Смоленска и Пскова, ежели они плохо стерегли границу.

В Смоленске начали спешно достраивать крепостные стены, свозили к городу тысячами возов камень, лес. Усиленный гарнизон Смоленска не только не смыкал глаз в стенах города, но его отряды охраняли окрестности на десятки вёрст по правую и левую сторону от города.

Россия ждала нападения врагов с запада и готовилась, чтобы втайне от зарубежных соседей совершить избрание нового царя. Так уж повелось на Руси, что никто не должен знать в других странах, единодушно ли будет возведён на московский престол русский государь.

Вместе с Игнатием, Татищевым вроде бы заботился о безопасности державы и Василий Щелкалов. Да делал это одной рукой. Видимость дела ему нужна была, потому и махал левой, а правой-то чинил России каверзы немалые, как ранее старший брат Андрей. Вскоре же, как отзвучали на Москве похоронные звоны, от Василия тайно ушёл к Льву Сапеге, польскому старосте в Орше, гонец с вестью о том, что русский царь Фёдор скончался. А к сему гонец должен был передать Сапеге, что на престол может взойти кто-то из троих: Борис Годунов, князь Фёдор Романов и князь Фёдор Мстиславский. Гонцу было велено перечислить имена только в такой очерёдности. И каждый должен был понять, что Россия предпочтёт другим претендентам Бориса Годунова. И было Василием добавлено: «А ты, староста, донеси гетману Христофору Радзивиллу, что Московский престол свободен для штирийского эрцгерцога Максимилиана».

В дни сороковин Василий Щелкалов часто навещал Дионисия и сам принимал его тайно. Вместе они сетовали над упущением Фёдора Романова, которое он допустил в час кончины царя Фёдора.

— Сие упущение непростительно. Как мог отказаться князь Фёдор от короны, которую сам царь ему отдавал, — возмущался Дионисий.

Правда, соглашаясь с Дионисием в одном, Василий сомневался в другом: отдавал ли царь Фёдор венец Романову? Поди, кому-то сие только блеснуло в глазах, ан по чести так не было. Что-что, а это действие царя патриарх Иов не утаил бы от россиян. Василий хотя и относился к Иову без ласки, но в мшеломстве не подозревал.

Дионисий же стоял на своём: держал царь Фёдор венец над головой князя Романова. И чем больше выпивал Дионисий медовухи, тем с большей страстью отстаивал свою правду. Дионисий в эти январские дни не дремал и действовал рьяно, выше своего чина, будто оставался митрополитом.

У опального князя церкви было большое влияние на монахов Псковской епархии. В одну из зим, когда там воеводствовал Фёдор Романов, Дионисий немало времени провёл в псковских монастырях. Тогда же в палатах воеводы он встретился со своим старым знакомым по Торжку Иоакимом. В 1592 году тот покинул Торжок и повелением царя Фёдора стал игуменом Псково-Печерского монастыря.

В палатах воеводы Дионисий и Иоаким подружились. Иоаким был умён и хитёр, видел отношение воеводы к опальному Дионисию и считал, что не долго ходить тому в попах, что поднимется, может, и выше, чем был. Что ж, Дионисий давал ему повод так думать.

И вот спустя несколько лет, теперь в Москве, Дионисий вновь встретился со своим другом. Иоаким был уже архимандритом Псково-Печерского монастыря и прикатил в Москву на выборы царя. Первопрестольной Иоаким никогда не любил и в делах не проявлял рвения в её пользу. Да и царей не любил. Но сию нелюбь прятал. Был он родом из Новгорода. И только чудом остался в живых, когда там свирепствовали кромешники опричники. Тогда он, в миру Иннокентий, ушёл в зиму охотиться на белку и куницу. В лесах и пробыл до весны. А как вернулся, хоть волком вой от горя: ни жены, ни сына малолетнего — в Волхове опричники утопили; ни имущества, ни избы — сожгли опричники. Убитый горем, Иннокентий ушёл из Новгорода. И пришёл в Торжок, из Торжка в ближний монастырь, принял постриг да имя Иоакима.

Там он и встретился через какое-то время с Дионисием. Расположение они друг к другу почувствовали, часто послушание исполняли вдвоём: дрова заготавливали вместе в лесу, свозили их, пилили, кололи, в поленницы укладывали. Да на морозе-то полный день вдвоём, как не сдружиться. В ту пору Дионисий был нелюдим, о себе ничего не рассказывал. И не знал Иоаким, что ласкал взором не друга, а врага. Когда Иннокентий-Иоаким поведал Даниле-Дионисию трагедию своей жизни, то Дионисий рьяно стал сочувствовать.