Чтение онлайн

Думал Борис Фёдорович, что нужно бы показаться народу. На том же настаивал и дядя, боярин Семён. А он-то хорошо знал, зачем показываться. «Да и пусть отнесут меня в Благовещенский собор к обедне, да на Красную площадь вывезут, сидящим в карете», — размышлял царь. И снова говорил Иову о самом наболевшем:

— Спасибо, отче святейший, что на крутую меру меня не толкаешь. Не хочу крови, не хочу возрождать в державе опричнину.

— Мудрый и добросердый государь, пекись о преданном тебе народе. Он не покинет тебя в беде. Нет такого державного мужа, за которого бы Русь страдала как за тебя. И ежели ты не жаждаешь крови недругов своих и с Господом Богом в согласии — честь и хвала тебе. Но было бы тебе ведомо, государь-батюшка, о том, что Романовы ищут корень Калитиного племени. И вельми усердствуют в этом. И слухи выползают из романовского гнезда о том, что якобы царевич Дмитрий не был убит и ноне жив.

— Отче владыко святейший, Христом Богом молю, не вноси ещё и ты в мою душу страх и сомнение. Слышал я сие движение о царевиче. Леденеет душа от него. И ведаю я, откуда слух ползёт. Посему и отправлю Романовых в дальние края на поселение и постриг повелю свершить, дабы к власти не было у них пути. А там как суд решит.

— Да уж решит во имя торжества правды, — отозвался патриарх.

И суд состоялся.

Допрашивали Фёдора Романова дьяки Судного приказа. Он винился перед ними в упрёк всем верхним вельможам:

— Бояре мне недруги великие. Они искали голов наших, а иные научали на нас говорить людей и холопов наших. А я сам видел и слышал то не однажды.

И Василий Романов твердил на допыте то же самое:

— Погибли мы напрасно и без вины к государю, в наносе от своей же братии. Но сами они помрут в измене прежде нас!

Эти слова исповеди братьев Романовых запали Борису Фёдоровичу глубоко в душу. Он поверил, что Романовы могли быть игрушкой в руках других скрытых врагов. Понял, что среди московских вельмож, тех, кто сегодня смотрит ему в глаза, как те же бояре Шуйские, может таиться коварство похлеще романовского. Но какое? Кто мог бы это сказать? А и нужно бы знать, думал царь Борис Фёдорович. Да испугался простого вывода: значило это, что повсюду должны быть его глаза и уши, чтобы стал он похож на Иоанна Васильевича, который способствовал и внимал доносам, наговорам, предательству. Но сие пять времена опричнины. Потому как потребуются карательные силы, тюремные подвалы, каких было в Кремле в Иоаннову пору больше, чем палат и церквей. Были каменные тюрьмы в монастырских подвалах, в крепостных башнях, при Разбойном, Земском и Стрелецком приказах, были тюрьмы в избах и в ямах: опальные, завозные, холопьи, разбойные, женские... Каких только Иоанновы слуги не настроили тюрем. За годы царствования Фёдора Иоанновича Борис Годунов, с царского позволения и без позволений, уничтожил в Кремле почти все тюрьмы. Да остались только для государевых изменников. Теперь там сидели Романовы с роднёй, а иных сидельцев и не было.

Что же выходило? Опять строить тюрьмы вместо общеполезных палат? Опять набивать подозрительным народом, а больше вельможами, приказными слугами. Вон среди дьяков сколько татей развелось. Да сам главный дьяк, бывший печатник Василий Щелкалов в злоумышленники метит, хотя и клялся многажды верой и правдой служить.

Такие размышления государя никак не давали ему оправиться от болезни, угнетали душу. Вновь Борис Фёдорович позвал своего духовного пастыря. Сказал Иову выстраданное, да так, что и не возразил патриарх:

— Отче владыко святейший, выслушал сына своего с верой. Воля моя такова: благослови на то, чтобы распорядился на постриг боярина князя Фёдора Романова в иноки. Да вышлю его в монастырь молиться Богу во славу спасения грешной души. Мера сия действеннее прочих лишит постриженника искать светской власти и сана.

— Вижу в тебе, сын мой царь-батюшка, истинную государеву мудрость. — Лицо Иова засветилось от радости, потому что и он не жаждал крови, а только ради соблюдения законов державных требовал. — Воля твоя, государь-батюшка, будет исполнена, постриг совершим. А ещё я обозначу места, в кои вышлешь всех изменников. Да пусть утвердит сие приговор боярской Думы.

Свой приговор боярская Дума вынесла в июне 1601 года. И по этому приговору Фёдора Романова постригли в монашество и, названного Филаретом, сослали в Сийскую Антониеву обитель за Белоозеро. Жену Фёдора, Ксению Ивановну, также постриженную в монахини и названную Марфою, услали в Заонежский погост. В Белоозеро увезли детей Фёдоровых. Туда же отправили их тётку, жену князя Черкасского и его самого. Братьев Фёдора и других родственников отправили кого в Усолье-Луду, кого в Великую Пермь, а ещё в Пелым, к угличанам, в Яренск и десятки других мест российской глухомани. Среди ссыльных был и думный дьяк Василий Щелкалов. Он, как выяснилось, состоял в сговоре с князьями Романовыми. И Борис Годунов, присовокупив ему прошлые происки в пользу боярской Думы, сослал его в «пустыни сибирские».

Вслед за ссыльными были посланы многие московские приставы, чтобы усердно смотреть за родом Романовых и беречь от слухов из России.

Вскоре же Борис Фёдорович начал поправляться. А как встал на ноги, позвал Иова в дальнюю поездку. И однажды ранним июльским утром кавалькада царя и патриарха, многих вельмож и иерархов церкви в сопровождении нескольких сотен стрельцов умчала в сторону Новгорода и Пскова. Там намечалась встреча со шведским королём. Но больше всего Бориса Годунова влекло желание побывать в Псково-Печерском монастыре. Государь хотел посмотреть в глаза архимандриту монастыря Иоакиму и спросить его, почему он не подписал избирательную Соборную грамоту, а его паства не приняла присяги на верность государю.

Но, прибыв в Псково-Печеру, спустившись по «кровавой дороге» путём Ивана Грозного и увидев боголепие монастырской жизни, честь, оказанную ему при встрече, Борис Фёдорович усмирил свой порыв и жажду посчитаться с монахами, сделал в монастырь большой денежный вклад и подарил колокол.

Дорога от Кремля к Новодевичьему монастырю всегда была живой и шумной. Тянулись московские бабы к женской обители с тех пор, как закрылась там в келье бывшая царица Ирина. Что их влекло к монастырю, только ли желание поклониться инокине Александре, женщине многих добродетелей, печали и благочестия? Кто знает? Но жаждали они видеть инокиню Александру, помолиться с нею перед образами Божьими, часами простаивали возле ворот в ожидании, когда вдовствующая царица, любезная сердцу горожанок, появится во дворе монастыря, подойдёт к ним, скажет сердечное слово.

Первые два года со дня пострижения Ирина-Александра выходила иногда к горожанкам, радовала их своей беседой. А позже, когда были построены палаты да церковь при них, Александра с позволения игуменьи пускала московских женщин к себе в церковь и молилась с ними. Те, кому доводилось помолиться с бывшей царицей, считали себя осчастливленными судьбой.

Но последнее время Ирина всё чаще и чаще болела, дни, недели и месяцы проводила в уединении, всё ждала, когда Всевышний позовёт её на суд праведный, и игуменья запретила пускать в палаты инокини Александры горожанок.

И всё-таки среди московских женщин была одна удачница, которой часто доводилось бывать в палатах царицы-инокини. Сие счастье неожиданно привалило Катерине. Но не потому, что Ирине понадобились ведовские предсказания, а по той причине, что Катерина была ещё замечательной рукодельницей: вышивала узоры и картины, вязала тонкие кружева. А ещё торговала узорочьем и паволокой. Лавку она открыла как раз на пути из Кремля в монастырь — на Пречистенке. Капитал у неё ещё от отца кой-какой сохранился, да и князь Фёдор своё слово сдержал, наградил её серебром немалым. Было на что дело поставить. Скупала она в дни больших торжищ у иноземных купцов украшения разные и товары заморские оптом, а потом и торговала ими. Охотниц до её товаров на Москве было множество. Шли к ней дворянки и жёны служилого сословия, купчихи, поповны, иногда и боярыни заглядывали. Их привлекали больше кружева и шитьё золотой нитью по чёрному атласу.

В лавке всё ласкало взор покупательниц. Видела такие лавки Катерина в Софии, в Царьграде и не пожалела денег, чтобы и у неё всё радовало глаз, держала хорошую мебель, цветы разводила. Много чего и для рукоделья в лавке продавалось. Вот вся справа для вышивания золотой и серебряной нитью. Вот пуговицы позолоченные, серебряные, с каменьями. Вот тафта бирюзовая, куски атласа, шелков разных для вышивания, нитки разных цветов, крючки да спицы редкие — из шведской стали.

Катерина продавала и своё рукоделье. И однажды в её лавку зашла княгиня Одоевская, долго любовалась пеленой с райскими птицами и купила её, ценой не торгуясь. С нею она отправилась в Новодевичий монастырь, а в пути надумала подарить пелену царице-инокине. Случилось это вскоре после венчания Бориса Фёдоровича на царство. Ирина была в хорошем расположении духа и несказанно обрадовалась подарку.