Чтение онлайн

— Ищи и себе утешение. Не мыкай горе, — посоветовал Сильвестр.

— Утешусь, друг мой. Дай времечко, — отвечала Катерина. И чтобы не угнетать Сильвестра своей печалью, начинала петь песни ведовские. Он подпевал ей. А у неё голос лился тихо, шёл из глубины души и уносил уверенно и навсегда в лесную глушь, в луга первородные, в пору царствования Ярилы и Перуна.

И вот уж голоса льются сильнее, в них больше жизни, в них — ласка, в них — тепло, сочувствие:

И стала налаживаться жизнь у Катерины с Сильвестром. Вот-вот и погреются друг подле друга. Оба радовались про себя да присматривались, заново узнавая. И близким было уже примирение. А тут как гром среди ясного неба налетела новая беда. Взбунтовалась природа. То ночью две луны стали появляться, то два солнца в ясном небе возникали. Да поднимались столбы огненные до божьей лазури. Ночью же эти столбы в схватку, словно воины исполинские, сходились. Кровь лилась. По утрам народ лужи находил. Там и тут по России стали падать башни и колокольни. Волков и лис в лесах и на полях появилось несметное множество. И набегали они стаями на Москву, и пожирали людей по ночам. Когда же в летнем небе появилась хвостатая комета-огнищанка, Катерина сказала Сильвестру:

— Друг мой сердешный, быть беде страшной скоро. Надвигается на Русь мор и глад. И погибель неминучая ждёт всех через одного.

Но Катерина не удивила Сильвестра. Он и сам знал, что силы небесные прогневались на Россию, шлют ей небывалое испытание во всём. А тем, кто грешен, — в первую голову.

Знал Сильвестр и другое.

— Грядёт смута великая! К престолу царскому звериные лапы потянутся... Вся Русь встанет на дыбы!

— Не можно ли остановить сие бедствие, не ведаешь ли?

— Не остановишь Божьей кары. Да и сказать сие мы не можем, сожгут нас с тобой. Есть токмо один человек на Руси, который поверит нам.

— Да кто же? Не святейший ли отец Иов?

— Он, спаситель. Токмо он откроет нам свои уши, он охватит душой и сердцем всё народное горе. И токмо он отдаст свою жизнь в жертву небесным силам, чтобы спасти народ. Готова ли ты идти к нему?

— Идём к святому отцу! Идём!

— Но я сказал ещё не всё. Да чтобы услышала ты сие, надо закрыть лавку.

И они закрыли свою лавку: на двери и ставни железные запоры повесили, сами скрылись в ней. Да тут же в лавке Сильвестр зажёг две свечи, поставил слева и справа на стол, усадил напротив себя Катерину и, перекрестив все углы, тихо повёл речь:

— Диву даюсь, что на Руси никто не знает о приближении ещё одной неминучей беды. Помнишь, моя любезная Катюша, как мы с тобой сидели в подвале монастыря?

— Как не помнить, друг мой!

— Так приходил ко мне за судьбой сын боярский, а может, и любодейчищ какой, не разведывал, — галичанин Григорий Отрепьев. Был он к тому времени пострижен игуменом скитским Трифоном в монахи. Потом Иов взял Григория к себе писцом и отдал под начало деда в Чудов монастырь...

— Слышала я о нём, сердешный мой. Хаживал он к князю Романову на подворье.

— Да знаешь ли зачем?

— И ты, поди, знаешь. Да расскажу. Готовили там из него закваску. Дали однажды зелья сонного, а как уснул, надели царский крест, жалованный князю Никите Романову великим князем Василием, отцом Ивана Грозного.

— Так всё и было: привезли его в келью монастыря уж не Гришкой Отрепьевым, а царским сыном. Да вскоре же после этого и приходил он ко мне за судьбой. Увидел я её, но не сказал: татям судьбу не открываю. Он же угрозу мне послал. Сильно обидел. Тогда я и сказал последнее о нём. Да лавку не буду поганить, повторяя. А суть скажу: объявится скоро сей монастырский пёс Отрепьев «угличским царевичем Дмитрием».

Сильвестр умолк. И Катерина берегла слова. И сидели они при свете свечей словно святые в час тайной вечери. И глаза их смотрели на грань дней и лет грядущих, и души их огнём пламенели и скорбью обливались за весь российский народ. Но и молчать им было трудно. Со словами-то жар души исходил, легче дышать становилось.

— Царевичем объявится тот Гришка Отрепьев да в польской земле голову поднимет. А там и всю Россию словно на дыбы потянет, — продолжал делиться своей болью Сильвестр. — А кому ни скажи, не поверят. И коль дойдёт наветом до царёва дядьки боярина Семёна, быть нам заживо сожжёнными на костре.

— И право, мой сердешный, лучше язык проглотить, нежели правду сию баять. Да пострадаем душою за народ.

— Сил нет молчать. Но Иов нас поймёт, и мы пойдём к нему и скажем, что видим. — Сильвестр встал и, не в силах сдерживать душевную боль, быстро зашагал по лавке, и слёзы блеснули у него на глазах. Катерина их видела.

Она смотрела на Сильвестра как Матерь Божья на сына-пророка. И в её глазах отражалась материнская мука. И нежность проснулась в её остывающем после разлуки с Фёдором сердце. «Да и что мне Фёдор, — воскликнула она в душе, — пришёл для грешных утех, и нет его! А с ним-то, с моим Сильвеструшкой, мы судьбою навеки повязаны. Да и не будет мне в жизни лучшего утешения, чем от него, терполюбца и защитника, судьбой и небом дарованного». Всё это изливалось из души Катерины, словно из земного горячего источника. Она поймала расхаживающего Сильвестра за руку и прижала её к лицу.

Сильвестр остановился. Он пристально посмотрел в зелёные глаза Катерины и увидел в них такую глубокую преданность, что ему стало не по себе. Но в первое мгновение Сильвестру показалось, что он ошибся. Он посмотрел ещё раз в распахнутые глаза Катерины и не увидел в них прежнего отчуждения. Они были ласковыми и жгучими, как в пору их молодости, там, в Царьграде, в Корсуни, в Смоленске.

Но Сильвестр не поддался манящему мгновению. Он ещё ощущал в своём сердце холод прошлой разлуки. Сколько лет между ними стоял частокол отторжения, сколько лет властелином Катерины был Фёдор. Нет, не мог Сильвестр заглушить той сердечной боли, накопившейся годами. «Да как же теперь нам жить? И по-старому нельзя — и по-новому ещё не можем!» — воскликнул в душе Сильвестр. Однако и оттолкнуть Катерину в сей трудный час жизни он не находил сил. Да и как оттолкнёшь, если верою единой их связал Бог, если сплели свои души в ведовстве, словно два дерева корни.

Сильвестр осторожно высвободил руку и ласково сказал:

— Я вернусь к тебе, токмо чуть потерпи, люба.

А наутро, когда они открыли лавку, первые же посетители принесли печальную весть. Она ворвалась в лавку Катерины с женскими причитаниями и слезами.

Москва плакала по усопшей в Новодевичьем монастыре вдовствующей царице Ирине — инокине Александре — так же, как по её супругу, царю Фёдору.

Катерина тоже плакала. Она-то лучше, чем другие, знала, какую чистую и невинную душу потеряла Россия.

Снова пришлось закрыть лавку. Катерина собралась в монастырь да вскоре и ушла, вся в чёрном, и даже ни одной пряди огненных волос не было видно, даже глаза она не поднимала от земли, чтобы москвитяне не увидели её печального лица.

К Новодевичьему монастырю в этот день, казалось, двинулась вся Москва. Улицы Смоленская, Пречистенка, Чудовка превратились в сплошной людской поток.

В этот же час, рассекая толпы, примчались к монастырю кареты царского двора. А первыми прибыли царь Борис Фёдорович с семьёй и патриарх Иов с митрополитом Крутицким Геласием.