ЖАНРЫ

Кобзарь: Стихотворения и поэмы

Шевченко Тарас Григорьевич

Шрифт:
И Трахтемиров{220} под горою Свои хатенки вдоль реки Раскинул горестной рукою, Как нищий пьяненький куски. Монастырище{221} — вон, когда-то Казачье старое село. А так ли было, так ли шло?… Все отдано царям проклятым: И Запорожье, и село, И монастырь, и все богатства: Все осквернили, разнесли!.. А вы, вы, горы, не спасли!! Дай бог вовек не любоваться На вас, проклятые!.. Нет, нет… Не вам проклятье!.. Окаянным Магнатам, гетманам поганым!.. Простите же, простите мне, Высокие и голубые, На свете самые святые! Простите! Богу помолюсь… Я так, я так ее люблю, Украину, мой край убогий, Что прокляну святого бога И душу за нее сгублю! Над Трахтемировом, высоко, На круче, будто сирота, Что ищет гибели в глубоком Днепровском омуте, вот так Белеет хата из-за тына… Видна из хаты Украина И гетманщина вся кругом{222}. Старик столетний возле хаты Сидит, а солнышко к закату Уже склонилось над Днепром. Сидит старик, и зреют думы, И слезы капают. «Ай-ай! — Промолвил старый. — Недоумы! Испакостили божий рай!.. Гетманщина!!» И старое Сердце загрустило… Может, чем-то тяжким-тяжким Вылиться просилось? И не вылилось… . . . . . . . . . . . . . . . . . . . «Блуждал я по свету немало, Носил и свитку и жупан. На что уж худо за Уралом Киргизам бедным, но и там, Ей-же-богу, жить привольней, Чем нам на Украине. Может, потому — киргизы Всё не христиане? Зла принес Христос немало, А переиначил Людей божьих? Ведь катились Глупые казачьи Наши головы за правду, За веру Христову, Упивались и своею И чужою кровью!.. Разве лучше стали? Где там! Куда хуже стали. Без ножа и аутодафе Людей заковали И терзают… Ой, ой, паны, Паны христиане!..» Затих мой старый, убит тоскою, Поник седою буй-головою. Под вечер солнце лес золотило И Днепр и степи золотом крыло; Собор Мазепы в лучах сияет{223}, Курган Богданов{224} вдали мерцает; Где путь на Киев, там сиротливо К холмам Трех Братьев склонились ивы{225}, Трубайло с Альтой между речною Слились осокой, как брат с сестрою, И все-то, все-то радует очи, А сердце плачет, взглянуть не хочет! Солнце светлое простилось С черною землею; Выступает ясный месяц С сестрою-звездою; Веселея и яснея, Тучи расступились. А старик на небо глянул, Слезы покатились… «Я хвалю тебя, мой боже, Господи великий! Что не дал ты мне погибнуть, Небесный владыко! Что вложил ты в сердце силу Пересилить горе И привел меня, седого, На святые горы — Одиноко поселиться И тебе молиться, И твоею красотою Тихо насладиться… И, прибитое грехами Тяжкими, людскими, Схоронить на кручах сердце И витать над ними…» Вытер слезы огневые, Хоть не молодые, И припомнил, старый, годы Давние, благие… Где, как, зачем и что творилось? Что было въявь, а что приснилось? Моря какие повидал? Он вспомнил темную дуброву И очи юной, чернобровой, И месяц между звезд сиял, И соловейко на калине То затихал, то распевал, Святого бога восхвалял; И это все на Украине!.. И усмехнулся старый дед… Знать, некуда ту правду деть, Что справить свадьбу собирались, Да разошлись, не повенчались… Ушла, и он на склоне лет Один и помнит все утраты. Старик мой снова загрустил; Ходил в раздумье до заката, Потом молитву сотворил И тихо спать поплелся в хату, А полог туч луну прикрыл.
_____
Вот такой мне на чужбине Нынче сон приснился. Будто снова я на волю, На свет народился. Дай мне, боже, приютиться В старости глубокой На тех кручах ограбленных В хате одинокой, Чтоб замученное сердце, Выжженное горем, Принести перед кончиной На Днепровы горы.

[Орская крепость, 1847]

Иржавец

Перевод В. Державина

{226} Было время, добывали Себе шведы славу, Убегали с Мазепою{227} За Днестр из Полтавы, А за ними Гордиенко… Раньше бы учиться, Как повыкосить пшеницу, К Полтаве пробиться. Выкосили б, если б дружны Меж собою были, Да с фастовским полковником{228} Гетмана сдружили, — У Петра тогда б, у свата, Копий не забыли И, с Хортицы убегая, Силу б не сгубили. Их не предал бы прилуцкий Полковник поганый{229} Не плакала б матерь божья В Крыму об Украйне. Когда бежали день и ночь, Когда бросали запорожцы Родную матерь-Сечь и прочь Спешили, только матерь божью С собою взяли, и пошли, И в Крым к татарам принесли, К другому горе-Запорожью. Туча черная, густая Белую закрыла. Пановать над казаками Орда порешила. Хоть позволил хан селиться Им на голом поле, Только церковь запорожцам Строить не позволил. И поставили икону В шатре одиноком, И украдкою молились… Край ты мой далекий! Роскошно цветущий, прекрасный, богатый! Кто только не мучил тебя? Если взять Да вспомнить злодейства любого магната, То можно и пекло само испугать. Последний приказчик большого вельможи И Данта жестокостью б мог поразить. И все, мол, все беды — от бога! О боже, Зачем тебе нужно невинных губить? Замучены дети Украины сердешной. За что они гибнут и в чем они грешны? И ты ль осудил их оковы носить? Кобзари про войны пели, Битвы и пожары, Про тяжкое лихолетье, Про лютые кары, Что терпели мы от ляхов, — Обо всем пропели. А что было после шведов!.. Словно онемели С перепугу горемыки, Слепые умолкли. Так Петровы воеводы Рвали нас, что волки… Издалека запорожцы Ухом уловили, Как в Глухове зазвонили, Как пушки палили{230}; Как людей погнали строить Город на трясине{231}. Как заплакала седая Мать о милом сыне, Как сыночки на Орели Линию копали, Как в холодном финском крае В снегу погибали. Услыхали запорожцы В Крыму на чужбине, Что и гетманщина гинет, Неповинно гинет. Услыхали горемыки, Да только молчали, Потому что рты им крепко Мурзы завязали. Убивалися, бедняги, Плакали, и с ними Заплакала матерь божья Слезами святыми. Заплакала пресвятая, Словно мать над сыном. Бог увидел эти муки, Пречистые муки! Отдал он Петра-злодея Лютой смерти в руки. Воротились запорожцы, Принесли чудесный, Чудотворный старый образ Царицы небесной. И в Иржавце ту икону Поставили в храме. И доныне она плачет Там над казаками.

[Орская крепость, 1847]

14 марта [Москва, 1858]

N. N. («О думы мои! О слава злая!..»)

Перевод А. Чачикова

{232} О думы мои! О слава злая! Из-за тебя я напрасно страдаю, Терзаюсь, мучаюсь… но все ж не каюсь… Люблю, как подругу, как дорогую, Бедную Украину свою родную! Что хочешь делай с темным со мною, Не покидай лишь, — я за тобою Готов хоть в пекло. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Ты принимала Нерона лютого, Сарданапала, Ирода, Каина, Христа, Сократа. О, непотребная! Кесаря-ката И грека доброго{233} ты полюбила — Всех одинаково… они платили. А я, убогий, что принесу я? Меня за что же ты поцелуешь? За песню, что ли? Пели напрасно Певцы получше, чем я, несчастный. И лишь подумаю, грусть подступает: Буйные головы ведь с плеч слетают Все из-за славы… Как псы, грызутся Родные братья — не разойдутся! А эта слава с ее дурманом — В шинке блудница, а люди пьяны!

[Орская крепость, 1847]

«Когда мы были казаками…»

Перевод Н. Брауна

{234}

* * *
Когда мы были казаками, Еще до унии{235}, — тогда Как весело текли года! Поляков звали мы друзьями, Гордились вольными степями; В садах, как лилии, цвели Дивчата, пели и любили, Сынами матери гордились, Сынами вольными… Росли, Росли сыны и веселили Печальной старости лета, Покуда с именем Христа Ксендзы, придя, не подпалили Наш край, пока не потекли Моря большие слез и крови… Сирот же именем Христовым Страданьям лютым обрекли… Поникли головы казачьи. Как будто смятая трава, Украина плачет, стонет-плачет! Летит на землю голова За головой. Палач лютует, А ксендз безумным языком Кричит: Те Deum! Аллилуйя!.. Вот так, поляк, и друг и брат мой! Жестокие ксендзы, магнаты Нас разлучили, развели, — Мы до сих пор бы рядом шли. Дай казаку ты руку снова И сердце чистое отдай! И снова именем Христовым Мы обновим наш тихий рай.

[Орская крепость, 1847

Москва, 1858] 14 марта

Чернец

Перевод Н. Асеева

{236} На киевском на Подоле{237} Так бывало… и уж боле Этого не будет. Было, Было это все, да сплыло, Позабылось… А я, братцы, Буду все-таки стараться С тем, что было, повидаться, Буду грусти предаваться.
Поделиться с друзьями: