Кобзарь: Стихотворения и поэмы
Шрифт:
Второй
Так что ж: живут они и знают, Как вы сказали, благодать, Любовь…Первый
Что? Что? Не понимаю…Второй
Они, скажу вам, прозябают, Или, по-вашему, растут, Как бы капуста в огороде.Первый
Ты так надумал? Чушь городишь! Пускай они и не живут, А я скажу: в ученой дури Ваш брат им жизни не дает, А только для себя живет, Глаза на наше горе жмурит.Второй
Ну, если будем так писать, То и до вечера не кончим, А где же бесталанный зять?_____
Вернулся вдовий сын обратно, А зять в солдатчину идет. Никто не пожалел, понятно, Смеялся вслед ему народ. Только точно я не знаю, На селе бывала Катерина у вдовицы Или запропала. Слышал: стриженую будто В Умани водили — Кого-нибудь обокрала. Потом утопилась. Все едино — знаешь, люди Доведут, задушат, А быть может, это правда, Как на вербе груша. Только знаю, что сложили Песенку дивчата. Слышал сам, на вечерницах Распевали в хатах: «Шум в дуброве шире, шире, Шапки хлопцы обронили; А батрак не обронил, — Вдовью дочку полюбил…» Да бог с ней — с песнею срамною! Шли годы тихой чередою, И за грехи (напишешь так) Карался господом поляк, Пугач явился на Урале, Пииты в одах восхваляли Войну, царицу, — только мы Сидели тихо, слава богу! В село после большой зимы{254} Вернулся и Максим убогий. В походе ногу потерял, С крестом домой приковылял. «Зачем он приплелся? Не ждет его хата, Ни друга, ни брата — один меж людьми, Зачем он тащился? Пойди вот пойми! Слыхал ты, что легче и смерть и утрата Хоть на пепелище в родной стороне, Чем в чужой — в палатах. Смекнул или нет? Эх, дядя, не кончим писать до заката! И вам на покой бы скорее и мне». _____
Затужил солдат. Калеку Некому приветить. Вдовиченко в пикинерах{255}, Нет вдовы на свете. Где ж он голову приклонит, Где перезимует? Уже осень. Скоро в поле Вьюга забушует. Нет ему на свете доли, Потеряна в поле… Попросился на зимовку У дьячка при школе. Ведь письму его, спасибо, В полку научили. В парике ходил — солдаты, Как один, носили Парики; была с кудрями Коса привязная, И мукою посыпали, Для чего — бог знает! А Максим, бывало, в церкви Дьячку помогает, И на клиросе подтянет, И псалтырь читает По покойным; приношенья С школярами носит, А в филипповки, бедняга, Христа ради просит. Ну ладно, знай себе, пиши Да добрым людям не бреши. От калеки злого слова Не слыхали даже… «Счастье людям и несчастье, Все от бога», — скажет… И не охнет, не заплачет, Тихий, нелюдимый. И собаки не кусали Солдата Максима. В воскресенье или в праздник Словно оживает, Посмотреть на вдовью хату Тихо ковыляет. И сидит себе в садочке… Близких вспоминает, На помин души вдовицы Псалтырь почитает. И о здравье Катерину Шепотом помянет. Утрет слезы: «Все от бога!» — И веселым станет. В пост петровский и успенский Не задремлет в школе: Берет заступ и лопату, Ковыляет в поле. У дороги, при долине, — И не угадаешь, Что калека замышляет, — Колодец копает! Да и выкопал. В то лето Колодец святили, На самого Маковея, И дуб посадили На примету всем проезжим. Во второе лето В балке мертвого солдата Увидали дети, Возле самого колодца. Бедняга-голота Вышел глянуть напоследок На свою работу. Миром сирого в долине В землю закопали И Солдатовым колодец И лужок назвали. Будет память… И на Спаса, И на Маковея До сих пор там святят воду, И дуб зеленеет. И никто не объезжает Зеленого дуба, Сядет в тени, отдыхает, Да тихо, да любо, Ключевой воды отведав, Максима помянет… Так вот, дети, жить учитесь — И легче вам станет». [Орская крепость, 1847]
«Вот так и я теперь строчу…»
Перевод Л. Пеньковского
Привыкнет, говорят, собака за телегой бежать, так побежит и за санями.
* * *
Вот так и я теперь строчу: Бумагу порчу да чернила… А прежде! Врать вам не хочу, — Лишь вспомню — так и накатило: До слез, бывало, доходило. И словно вдруг перелечу На час хоть тайно на Украйну, Взгляну, увижу, умилюсь — И словно чью-то жизнь продлю: Душе легко необычайно. Добро б сказать, что не люблю, Что Украину забываю, Что недругов я проклинаю За все, что я теперь терплю; Ей-богу, братья, все прощаю И милосердному молюсь: Не поминайте лихом, братцы! Хоть я вам и не делал зла, Но с вами жил, — и ведь могла Заноза где-нибудь остаться. [Орская крепость, 1847]
«А ну-ка, вновь стихи писать…»
Перевод Н. Брауна
* * *
А ну-ка, вновь стихи писать! (Тишком, конечно.) Ну-ка снова, Покуда пряжа на основе, Старинку божью лицевать. А сиречь… Как бы вам сказать, Чтоб не солгать… А ну-ка, снова Людей и долю проклинать! Людей — чтобы нас узнали Да нас уважали; Долю — чтоб она не спала Да нас охраняла. А то глянь, что натворила: На распутье кинув, Прочь ушла — и горя мало, А он, сиротина, Молодой да седоусый, Все еще мальчонка! Он побрел себе тихонько Чужою сторонкой За Урал. И очутился В пустыне, в неволе… Как тебя не проклинать мне, Лукавая доля? Проклинать тебя не стану, А буду скрываться За валами да тихонько Песней утешаться, Тосковать и дожидаться, Как гостя, в неволю Из-за Днепра широкого Тебя, моя доля! [Орская крепость, 1848]
«Топор был за дверью у господа бога…»
Перевод Н. Ушакова
* * *
Топор был за дверью у господа бога. (А бог тогда с Петром ходил И чудеса везде творил.) Беды-кары строгой Кайсак не предвидел, Топор он похитил У господа бога И решил в дуброве Дровец заготовить; Наметил дерево — и тюк! Как вырвется топор из рук — И страх и горе: косовица Тут началася, и валиться Деревья разные пошли, Дубы столетние легли, Как травы под косой; а пламя И дым закрыли облаками Святое солнце от земли — И стала тьма, и от Урала И до Тингиза, до Арала [16] Кипела в берегах вода. Пылают села, города, Рыдают люди, звери воют, Спешит укрыться все живое В снега сибирские. Семь лет Косьба господня бушевала, Пожарище не угасало И мерк от дыма божий свет. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . В воскресный день восьмого лета Над степью в дольней дали этой Святое солнышко взошло, Все в белом, как дитя, одето. Где город был или село — Теперь их и в помине нету, И пепел ветром разнесло, Пустыня, как цыган, чернела; Но, колыхаясь, зеленело В пустыне дерево одно. И краснеет средь пустыни На обожженной красной глине Колючий всяческий сорняк, Да кое-где ковыль с осокой Чернеют в рытвине глубокой, Да дикий изредка кайсак Проедет в гору на убогом, Измученном верблюде тут. И сразу чудеса пойдут: Заговорит пустыня с богом, Верблюд заплачет, а кайсак Нахмурится и грустно взглянет На степь и на Кара-бутак [17] . Сингич-агач [18] кайсак помянет, Тихонько спустится с горы И сгинет в глиняной пустыне… 16
Аральское море. (Прим. Т. Шевченко.)
17
Небольшая река. (Прим. Т. Шевченко.)
18
Одно дерево. (Прим. Т. Шевченко.)
_____
Лишь одинокое в долине, В степи, при дороге, Дерево стоит большое, Позабыто богом, И топором не тронуто И божьим пожаром, И шепчется с долиною О времени старом. И кайсаки почитают Дерево святое, Любоваться приезжают Зеленой листвою И молятся под деревом, Его умоляя, Чтобы поросли пустило В их убогом крае. [Орская крепость, 1848]
Варнак
Перевод Я. Городского
19
В оригинале пропущено.
[Орская крепость, 1848]
[Петербург, 1858]
«Ой, гляну да погляжу я…»
Перевод Н. Сидоренко
* * *
Ой, гляну да погляжу я На степь и на поле: Может, даст бог милосердный Хоть под старость волю? Пошел бы я на Украину, К родимому дому, То-то были б дома рады Бедняге седому! Смог бы малость отдохнуть я, Богу помолиться; Там бы… да подумать страшно: Этому не сбыться. Как в неволе, без надежды Жизнь прожить? Не знаю. Друзья мои, научите, — Голову теряю! Поделиться с друзьями: