Чтение онлайн

Рубеж заговорил первым. Не голосом, правилом: «Кто идёт — с чем? С чужой волей? С проклятием? С долгом?»

Ответила не она. Ответил долг. Старый, сказанный давно, в тех местах, где охотничьи чаши пахнут травами Морганы, а смех Бездны похож на хрустальные колокольчики. «Пропусти»…

Рубеж посоветовался с домом, дом — с книгой, книга — с тем, кто в ней живёт (и кто пока молчит, как полагается хранителю). И распахнулся, как дверь, которой не существует.

Каринтия почти упала внутрь — но удержалась. Ведьмы не падают на пороге, если могут стоять. Это старое правило сильнее некоторых богов.

Дорога за её спиной захлопнулась. Нить Морганы истаяла, оставив на запястье Каринтии тонкий узор — метку права. Не печать рабства. Печать прохода. Отличают их не сразу.

Мир Сандра почувствовал чужую кость и ответил древним инстинктом — отторжением. По траве покатился сухой холодок. Из-под земли, под яблоней, шевельнулся кто-то, кому давно велели спать, сверкнули красные глаза в ночи, и внутри головы Каринтия почувствовала чужое присутствие. Казалось, сам дом напрягся и выдвинул незримые стены, как доспех. Дом не любил чужаков, но защищал своих. Дом принадлежал человеку, который умеет резать правила.

Ошейник вспыхнул светом мёртвого костра и попытался связаться с тем, кто его ковал. В ответ на границах этого Мира дернулась пустая нитка — Моргана заранее отсекла любой отклик.

— Не зови, — сказала она, не здесь, не вслух. — Каждое твоё «спаси» — моё «вернись». Ты не хочешь этого.

Где-то далеко, на другом конце Многомерной Вселенной, что-то завыло. Возможно — генерал, собранный из пепла, умер ещё один раз. А возможно — сам Костяной Скульптор понял, что один из самых желанных его трофеев ускользает из его рук.

Каринтия вздохнула. Воздух в этом мире был другой — густой, в нём чувствовались железо, полынь и человеческие судьбы. Хороший воздух. Тяжёлый. Живой.

Она подняла руку, коснулась ошейника, но не стала тянуть. Ведьмы не дёргают узлы, которые завязаны высшим. Они переписывают смысл вокруг узла, пока тот сам не забудет, зачем затянут. Это долго. Это больно. Это требует свидетеля.

Свидетель уже шёл.

В доме что-то скрипнуло — не половицы. Согнулась логика расстояний, иногда называемая Тенью, когда Охотник решает, что ему пора быть у порога. Шаг — и он там, где надо. Ещё шаг — и там, где должен.

Каринтия посмотрела на него, не мигая. В глазах у неё стояла такая усталость, что хотелось провалиться в сон на целый год. В горле — кость. На коже — маленькие тени от шипов. На запястье — тонкий фиолетовый след.

— Я пришла, — сказала она просто.

И добавила, как учат в Ковене, когда ступаешь в дом того, кому должна жизнь:

— С правом. И с долгом.

Сандр ничего не ответил. Не потому, что не узнал — наоборот. Он уже всё понял. Колокол внутри головы звякнул: вот она, «очень важный человек», что Моргана произнесла с нескрываемой нежностью в голосе в голосе. Вспомнилась ладонь, что держала чёрную книгу — и пустая страница в ней вздёрнулась словом, которое пока ещё не было написано.

Ошейник почувствовал опасность и рванулся вглубь — туда, где у ведьм хранится имя. Каринтия качнулась. Сандр шагнул ближе — не касаясь, чтобы не сорвать чужую магию, — и дом, как живое существо, накопитель энергии и её оптимизатор, послушно сдвинул правила: боль стала тише. Настолько, чтобы можно было говорить.

— Внутрь, — сказал он. — Здесь тебя никто не тронет.

Это не было бахвальством. Это было право Охотников — обещание, которое мир слышит как закон.

Она переступила порог — и мгновение на границе вытянулось, как тень вечером. Дом проверил её в последний раз: не ведет ли она за собой армии, не прикреплён ли к её шагу Костяной Легион, не спрятана ли в спутанных волосах командная метка Скульптора. Ничего из этого не было. Была только кость, брошенная на душу подростка чужой рукой.

Охотник пригласил, дом пропустил. Дверь закрылась — в тот же миг, как закрываются глаза, когда кто-то гасит свет.

Вокруг повисла тишина.

Где-то во Вселенной тихо, почти неслышно, зашелестели страницы чёрной книги. Гримуар раскрылся на чистом листе, и серый сухой росчерк прожёг первую линию. Не руна — вопрос. Кому положено снять узел, завязанный высшим правом? Тем, кто умеет резать жизнь? Или тем, кто умеет переписывать её?

Ответ будет не сразу. Ведьмы умеют ждать. Охотники — тоже.

— Сядь, — сказал Сандр. — Расскажешь всё, что помнишь. А остальное — ты вспомнишь позже.

Каринтия кивнула. Её взгляд на секунду остекленел — как у тех, кто слишком долго смотрел в смерть. Потом ожил. Нити Морганы — невидимые и цепкие — уже обвивали дом снаружи, превращая порог в временную гавань. Бездна где-то смеялась — не здесь, не сейчас — и смех её, как и положено, ничего не обещал, кроме возможности.

За пределами усадьбы и всего этого Мира, Многомерная ворочалась, как зверь, которому вбили занозу. Но мир принял сделку: одна ведьма проходит. Один дом берёт на себя её боль. Один Охотник вспоминает свой долг.

Тридцатая ночь закончилась там же, где началась — у порога. Только теперь на пороге стояли двое.

А ошейник — чужая кость, чужая воля — впервые за всё время дрогнул. Не от страха. От неизбежности. И этот страх был последним, что услышал его хозяин, который находился далеко-далеко отсюда.

— Проклятие, с-с-сука… — прошелестел странный голос, напоминающий треск костей и Костяной Скульптор на мгновение замер, держа в руках резец и вслушиваясь в глубины Вселенной.

— Ну вот и познакомились, — усмехаюсь я девушке, которая стоит рядом со мной. — Надеюсь, это знакомство для тебя было комфортным.

Девушка сейчас просто смотрела на меня. Видно, что ей плохо… А по-другому и быть не может. Только что я забрал ее боль. Но даже так она почувствовала это.

Забрать пришлось не только боль, но и разрушить привязку к ее душе. Рабский ошейник, который был наложен на ее душу, я не видел до этого самого момента. Кажется, кто-то создал новую игрушку или просто открыл очень старые запасы.

Однако, это неважно. А что важно, я справился и, по факту, почти выплатил свой долг. Почему же тогда мне так хреново?

— С вами все хорошо? — вполне нормальным голосом спросила она.

Ну это и понятно, что человек изменился. Ведь уже она не в режиме марионетки работает.

Представляю, насколько сложно Моране было пойти на этот шаг. Сделать из собственной дочери куклу… Марионетку, которая больше ничего не решает, а только наблюдает. Но рисковать она не могла. Слишком сильные заклятия применяла, и дочь могла их не потянуть. Тонкая работа на таком уровне, что Лесному Ковену, с которым я знаком, и у которых ЧСВ больше моего, лишь остается мечтать, чтобы однажды дойти до таких вершин. Им не то, что дойти… Хотя бы посмотреть, как подобное колдует Моргана, уже было бы за радость и честь.