Чтение онлайн

Вывели ее на прогулку почти в одно время с Каськой. Тот благополучно нарвался на попытку быть съеденным… И вот тут в дело вступила Марта. Не пришлось ничего говорить. Ей достаточно было просто увидеть, как на Каську кинулся ризеншнауцер. Добродушная и игривая дома, Марта вздыбила шерсть на загривке, пригнулась к земле и рванула так, что сорвала карабин с поводка. А дальше мы еле-еле смогли оторвать ее от скулящего ризеншнауцера. Не спешите жалеть бедную псинку! Годами он спокойно драл Касьяна и мои куртки, причем наш болон мог даже не тявкнуть на него, ризен просто мог заметить нас и кинуться с другого конца двора. А дальше как повезет: либо он получит в зубы сапогом, либо моя куртка снова обретет боевую проплешину. Хозяева посмеивались и с легким оттенком садизма заявляли, что заводить надо собаку, а не кошку. Ну, вот мы и завели. Больше тот ризеншнауцер спокойно не гулял. Долгожданный реванш. Теперь, стоило только Марте увидеть его или учуять – и дальше я, мама или папа летели низко, подпрыгивая на кочках по заданному вектору, вслед за грудой мышц и зубов. О, сладкая месть! И это по прошествии длительного времени попыток договориться, попросить надеть намордник на черного крокодила… А всего-то надо было – ответно завести аллигатора!

Все-таки жизнь учит нас одному неприятному закону: ты можешь быть трижды интеллигентным человеком, знать в совершенстве иностранные языки, играть на фортепиано и иметь широкий кругозор, НО в обычной жизни добро должно быть с кулаками и зубами, чтобы уметь постоять за себя. Потому что, как ни печально, в нашей замученной годами демократического угара и воровского разгула родине неверно трактуются иные понятия. Интеллигентность – как признак слабости, а воспитанность – как символ неудачи. Вот так и мы. Стали зубасты и, как ни странно, это привело только к положительному результату. Собачек крупных пород стали подбирать на поводки. Нападения на маленьких «недопырков» прекратились, потому что, как уже было сказано выше, Марта не выносила писка маленьких, тут же вступаясь за них. Как-то раз Марта в заботе о ближнем вылизала орущую мартовским благим ором кошку, чем ввела ту в состояние глубочайшей комы. Она уже прекратила обслюнявливать кошку, а та, отбивавшаяся в самом начале этого противоправного действа и смирившаяся под конец с таким унижением, с выпученными глазами продолжала раскачиваться в заданном ритме еще несколько минут.

С появлением в нашем доме ребенка обязанности Марты расширились в сторону заботы и опеки над «маленьким и неразумным существом, которое правильно передвигалось в самом начале на всех своих четырех, но периодически пыталось подняться на две лапы». Марта сначала ходила хвостом за чадом и терпела все его попытки проинспектировать, как устроены ее пасть и глаза изнутри. Когда ангельское терпение подходило к концу, собака искала место, где может оказаться вне досягаемости от ручонок; единственным таким местом оказалась ванна, как выяснилось однажды.

Придя с работы, я обнаружила нашу бабушку на кухне, и рядом грустное чадо. Грустило чадо, по наблюдению бабушки, часа полтора. А вот зайдя в ванную комнату, я увидела кучу полотенец и халатов, вповалку лежащих в самой ванне. Мягко говоря, такой пережиток советской эпохи не часто встретишь в нашем доме. И только после извлечения всей груды белья под ней появилось тело, которое старалось не обнаружить признаков жизни, и только в левом глазу одиноко вспыхивала искорка «Дисконнект». Оказывается, ребятенок пытался выкурить собаку из ванны, куда та запрыгнула в поисках спасения, методично сваливая на нее все, что могло бы вытеснить Марту из ее убежища. Но Марта предпочла быть захороненной, подобно фараону, со всем добром.

А вообще наша доча делилась с собакой всякой вкуснятиной по-братски, то бишь по-сестрински – пополам.

Если лично ей доставалось печенье или конфета (тем более такая, которая ей не особенно-то и нравилась), половина точно бывала отдана. Как правило, происходил целый обряд деления напополам с предшествующей речью о том, как важно делиться с ближним. И вот однажды желание съесть уже трижды обещанное печенье пересилило чашу терпения, и собака просто аккуратно взяла из протянутой руки еще не разделенное на две равных половины печенье и уже было собралась проглотить его, как тут раздалось обиженное: «Э-э-э-эй! Ну стой! Куда все-то?!». С этими словами чадо, подобно Самсону, раздирающему пасть льву, двумя руками разжало челюсти изумленной собаке и, кажется, добралось до самого желудка в поисках полупроглоченной печеньки. Мы еле успели тормознуть попытку разломить-таки пополам добытую из недр и уже размякшую печенину. После этого действа собака больше не решалась брать из рук ребенка любую подачу, терпеливо дожидаясь, пока не положат на пол и не отойдут шага на два.

Вообще у Марты было три категории людей, которых она не любила всеми «швабрами души»: гастарбайтеры, посетители мест не столь отдаленных и… милиционеры. Из всего муравейника людского она безошибочно определяла именно их. И дальше с ней происходило мгновенное преображение из добродушной и почти улыбающейся собачатины в монстра с пеной у клыков: глаза закрывала пелена, шерсть становилась дыбом так, что Марта даже зрительно увеличивалась в своих и так немалых объемах. А уж удержать ее становилось задачей, посильной Гераклу, не меньше. Если брат еще мог сдержать ее порывы, то мы с папой и мамой, как правило, долетали до ближайшего чего-либо крепко вкопанного или давно и хорошо вросшего, вцеплялись и ждали, когда предмет внезапной страстной реакции успешно дематериализуется. Сложнее было в автомобильных путешествиях. Каждый пост ГИБДД привлекал пристальное внимание и был со всей тщательностью облаян. А по дороге их мно-о-о-ого. Заткнуть же пасть этой собаке Баскервилей никак не представлялось возможным. Был, правда, единственный плюс от такой нелюбви к представителям закона. При внезапной проверке документов общаться в маленькую щелку господам милиционерам было неудобно, а открыть побольше мы не могли, потому что собака даже из багажника джипа в момент обнаружения цели наводилась как лучшая зенитная установка и оказывалась уже на коленях водителя, развешивая слюни, скрежеща зубами, в промежутках между «р-р-р-рыр-р-р-гав-ф», хороня под своим телом остатки надежды хоть что-то сдавленно хрюкнуть. Как правило, психически не подготовленные инспекторы сразу шарахались от нас, чуть ли не осеняя себя крестным знамением.

В поездках с папой Марта присутствовала почти постоянно – для общесемейного спокойствия. Связано это было с тем, что папа, как человек, довольно поздно севший за руль, водил неуверенно и часто, встав в один ряд, наиболее свободный – левый, мог не заметить сзади низколетящего пилота с повышенным борзометром на акселераторе. Минимум, что получаешь, – сигнал фарами, потом сигнал клаксоном, далее нервозность и осознание: «Вот баран, не пускает меня, такого непустяшного» перерастает в желание обогнать и дать по тормозам перед бампером «тормоза». Так вот Марта служила, как обратная доходчивая связь. Когда начинали сигналить фарами, собака включала звук и суровый неадекват. Глаза в кучу, шерсть дыбом, зубы все оголялись (и кажется, даже увеличивались в размерах, и так-то приличных), слюни развешивались по всему заднему стеклу. Все театральное действо словно сообщало: «Если не сожру, то утоплю на фиг!». Подобный ответный ход, как правило, урезонивал наиболее ударенных собственной крутизной по кумполу.

Зимой и ближе к весне для Марты было просто раздолье: она могла успешно таскать за собой неплотно прилегающий к планете груз, да еще и играть с ним, в зависимости от желания. Нападет на нее «поигрунчик»… – и вот уже мы летим по снежным полям, устраивая невообразимый по красоте слалом и рассекая неожиданные препятствия конечностями и шнобелями. Возвращались мы из таких познавательных походов порядком потрепанные, а собака с шальными глазами и чувством выполненного долга. Подобные игры прекратились только когда собака уронила то, что ронять было НЕЛЬЗЯ – Володю. Весенняя пора, настойчивое таяние и оголение всего, что может всплыть в талых и рыхлых городских снегах. Корка льда, скрытая лужами, становится конькобежной трассой повышенной сложности. Вот во все это собака и уронила братика с решимостью мазохиста… С прогулки они пришли оба неимоверно печальные и ОБА весьма уделанные. Марте, видимо, со всем старанием и на всех многочисленных конкретных примерах по пути пояснили, почему не надо валять хозяев в грязи и насколько это неаппетитно. Так что аромат канализации, исходивший от нее, заставлял ее саму от себя отворачиваться с отвращением и вселенской мукой во взоре. После такого промывания мозгов и психики наша кавказская лайка, даже катая ребенка на санках, старательно выбирала маршруты объезда на пути всех фекалий.

Дача! Тверская губерния во всей ее первозданной красоте и необъятности. Вот то место, где Марта, как застоявшийся конь, как спортсмен, которого держат на скамейке запасных, могла реализовать себя. Там были Простор и Воля. Не случайно оба этих слова написаны так. Она спокойно могла гулять там столько, сколько ей хотелось; бегать, чтобы мышцы работали с такой силой, для которой они и были созданы. Даже в преклонном возрасте, когда ее привозили на дачу, стоило ей вылезти из машины, как появлялся тот самый «шальной угар». Поле, которое начиналось в каких-то метрах двухстах от ворот, заросшее, невозделываемое с самого момента, когда крестьянам дали право фермерствовать на их здоровье за их собственные средства – вот именно оно и стало спортивным снарядом номер один. Огромные вековые валуны, принесенные ледником, прошедшим здесь, наверное, миллионы лет назад, стали спортивным снарядом номер два. А река, стремительная, чисто звенящая на порогах и грозно урчащая на широких перекатах во всю ее ширь, стала номером три. Вода в ней, прозрачная и чистая, чуть коричневатая на глубине от впадающих в нее лесных ручьев и прохладная от чистейших родников, просматривается в тихую погоду до самого дна. А днем или в вечернем празднестве заката она играет бриллиантами и манит золотом в обманно близком, блестящем песчаном дне. После жаркого дня клубы тумана плывут по поверхности. Как куски ваты, рвутся они в быстрине, чтобы потом вновь слиться воедино и призрачным миражом закрыть кувшинки и даже спрятать тихие острова в размеренной, спокойной воде и в многочисленных заводях.

Вот именно в это сказочное время наша кавказская лайка особенно любила носиться по полю во всю его несколькокилометровую длину, до самой кромки умолкающего и замирающего на ночь леса. А завершать прогулку легким купанием. Легкость его заключалась в том, что она залезала в какую-нибудь лодку, пришвартованную у берега, или на плот, на котором стирали по старинке или ныряли по младшинству, там она засовывала морду в самую воду и болтала ею так, что кажется, должна была промыть все мозги и мозжечок в придачу. Столь неожиданный вариант купания Марта изобрела при печальных обстоятельствах. Она, как и наш героический болон, прибыв из занесенного всеми возможными выхлопами в атмосферу и запыленного мегаполиса, обалдела от разнообразия запахов и вообще «обилия природы вокруг в непосредственной близости». И, естественно, – вах! – обнаружила местный enchante парфюм – навоз коровий «а ля натюрель», в свободном доступе: пжал-ста!.. Будучи отловлена еще на подступах к дому, со всей суровостью была отправлена в принудительную помывку с суровой речью попутно. А поскольку мама, которой так не свезло оказаться дома в единственном числе на момент прибытия ароматичного оружия массового поражения обоняния, пока мыла собаку, отчитывала ее суровым тоном, то собака для себя сделала вывод, что купаться в реке целиком – плохо. А вот мыть отдельно только голову – в самый раз.

Конец ознакомительного фрагмента.