Чтение онлайн

— И когда же мы будем вместе, без этих паршивых разлук? — Вот кончу институт, совсем немного осталось…

— А я ненавижу этот твой институт. И его лестницы, и перила, которых так часто касаются твои руки.

И сыпятся, сыпятся дождем ее волосы на Юрино лицо.

Эльмира с Лилией Федоровной пришли домой из института, где сегодня был экзамен по сценической речи.

— Ну, и как? Успешно? — встречает их прямо у дверей Евгения Петровна.

— Как вам сказать? — Лилия Федоровна вздохнула, — читала она такой серьезный текст, и вдруг… Представляете? В конце, как это она умеет, состроила рожицу, показав язык.

— Кому?

— Да так, никому. Как-то несерьезно, — и она махнула рукой.

— Ой, Евгения Петровна, — вздохнула Эля, — понимаете, читаю я… И стало так скучно, скучно. Может быть, от того, что я плохо читала?

— А вот читала ты как раз неплохо, — отозвалась уже из кухни мама.

— Я почувствовала, что все вокруг тоже заскучали. Текст-то длинный: и как-то невзначай, само собой получилось — ррраз! И все встрепенулись, повеселели, задвигались. Даже, по-моему, облегченно вздохнули. Что-то тягостное мутное вдруг разрядилось, как от щелчка, — Эля закусила губу и погрустнела. — А, впрочем, вы меня можете не понять…

Она подошла к Пете, присела перед ним на корточки и взяла его за руки:

— Петь, вот ты меня понять можешь? А?

Малыш, радостно сверкая глазенками, закивал головой. Эля подхватила его и прижала к себе крепко, крепко…

Вечером, уложив сынишку спать, она вытащила из сумки тетради, книги и села к столу.

— Никогда не надо увлекаться большими, заунывными текстами! А уж если пришлось, так не надо забывать, что тебя слушают люди, человеки. Они, как бы этого не хотели и не делали вид, что слушают, где-то перестают воспринимать содержание того, что ты им излагаешь. Надо уметь чувствовать слушателя. Акценты нужны. Акценты. Не «морды», безусловно, (как это случилось в такой ситуации со мной, но иначе я просто не могло!), а именно акценты.

Слово — дитя времени, молчание — дитя вечности… (Швейцарская пословица.)

— Кто убил Пьеро? Его убил Арлекин? Или Пьеретта? — Его убило грозой. Был такой страшный ливень. — Пьеро убила ревность?

— Да, ревность к Арлекино.

— Бедный Пьеро… На его лице гримаса отчаяния. Горе?! Космическое горе. Это уже в беспредельи…

— Смотрите! Смотрите же! Он встает, как смятый стебель… Наш Пьеро жив? Ура!!! Он все разыграл! Разыграл и нас, и вас! Каков шутник!

— Но почему он плачет?

— От радости, что жив…

«…Театр Пьеро… Я знаю, что он существует в природе. Его надо делать и запускать на орбиту. Он же законсервирован. Мои ровесники только будут приветствовать этот вид зрелищного искусства. Они ждут его. Чтобы быть на острие сегодняшнего дня, надо быть с молодежью, которая не уходит от сложностей мира. Она, как всегда, в авангарде!

Пантомима… Молчание и жест? Жест и молчание? Сколько можно выразить в движении! Сколько в молчании сказать!!!

Сейчас идеи вроде бы те же, что и 10, 20… и 100 лет назад, только они выражены другими символами, другой музыкой, которые остры, актуальны…

Недаром конец века — это опять повторение конца XIX. Чего только нет! Великое множество течений. Конечно, не все доплывут до вечности. Из всего этого фейерверка останутся только самые, самые… Но все равно — это расцвет молодежи. Она плюет на авторитеты, получает за это по башке и упрямо делает свое!

Чем хороша в этом смысле периферия? Здесь или-или, иное не имеет смысла. А в большом городе завал всякого второсортного.

Зато, на периферии, в отдалении от центра, гораздо сложнее развиваться. Нет таких роскошных музеев, талантливых режиссеров в театрах. Гастролей выдающихся мастеров здесь можно выжидать годами. Поэтому здесь страшна болезнь «тараканиума». И сильные, почувствовав это, стремятся в большие города.

Ленинград — болезненный город. Город иллюзий, запутанных человеческих отношений. Именно здесь побеждает здоровая кровь периферийников. Почти все лидеры рок-групп не ленинградцы…

Вот такая картина… А мы — периферийная молодежь, можем многое! И большие города должны сбросить свою спесь и настроить на нас свои глаза и уши. Мы в силах создать театр пантомимы. Я верю в этот театр! Театр Пьеро! За ним будущее, потому что у него богатое прошлое…»

«1. Человек спит под газетами.

2. Встает. Это, оказывается, женщина потрепанного вида. Бродяга-актриса.

3. Достает какой-то огрызок, рассматривает его, потом кладет в рот. Манипулирует с водой.

4. Берет сумку, достает какие-то вещи. Раскладывает перед собой.

5. Разбегается, делает колесо и что-то кричит.

6. Начинает показывать сказку…

7. Конец сказки. Звон падающих монет…

8. Она, вглядываясь, быстро собирает деньги и, захватив мешок (сумку) растворяется в толпе.

Сказка…

«…Александр Македонский: «- Не мир принес вам Я! — Я пришел разделить человека с отцом его, дочь с матерью, невестку со свекровью…

Отныне, враги человеку- домашние его! Те, кто любит отца и мать, сына или дочь более, чем Меня, — не достойны Меня, они достойны смерти…»

…Еще надо поработать над текстом…»

Запись в учебной

тетради Эльмиры Бикбовой

— Ребята, вы мне поможете? Мне нужна звуковая панорама города или станции. Надо изобразить крики, обрывки разговоров, свистки поездов… Марин, вот тебе дудочка, — будешь свистеть?..

— Ну, чего там, конечно!

…Бродячая актриса. Женщина без угла, без прошлого, без близких… Она в сапогах, в подпоясанной веревкой хламиде, спит у какого-то заграждения, за которым живет город. Слышны обрывки разговоров, свистки поездов. Как будто станция.

Бомжиха пробуждается. Садится, оглядывается, как загнанный пес, по сторонам. Встряхнувшись ото сна, она берет свой мешок, что служил ей подушкой, и начинает извлекать из него удивительные вещи. Лицо меняется. Оно освещается уже другой, внутренней жизнью.

Вот тарелка. Бродяга ставит ее перед собой на землю. Большая уродливая рюмка, или, скорее, бокал, в которой она из тарелки наливает воду. Пьет. Глаза затуманены и прикрыты. Смакует.