Чтение онлайн

Эдгар смотрел на сидящего рядом гауптштурмфюрера Герца. Тот облокотился на спинку сиденья “опеля”, расставив в стороны мускулистые, мужские ноги, и всем своим видом показывал, что ехать ему не хочется, то и дело смотрел на часы, явно мечтая поскорее прибыть на место — и, главное, побыстрее вернуться в Таллин. Это был плохой знак, Эдгар тщательно подготовился к этой поездке, самые свежие данные ожидали в идеальном порядке в портфеле. Он поэтапно продумал план экскурсии, демонстрирующий стратегию развития производства в Вайваре. Он хотел пролоббировать несколько других вопросов и заранее договорился с оберштурмфюрером фон Бодманом, на какие детали стоит обратить особое внимание. Он хотел поговорить о военнопленных, без них Вайваре не добиться успеха. Очередной список прибывающей партии заключенных был полон еврейских имен, а евреи не относятся к сфере ответственности Организации Тодта, и Эдгар ничего не сможет сделать, если остальные не согласятся детально обсудить этот вопрос. Проблема должна быть решена, а потому Эдгар должен заставить гауптштурмфюрера Герца прислушаться к словам Бодмана, в конце концов, он главный врач лагеря. И все же одновременно он думал о связи Герца и Юдит. Вот в этой самой машине его рука касалась уха Юдит, а она держалась за эту вот ручку двери, и ее сумочка лежала на сиденье, именно здесь Юдит прижималась к своему любовнику, пряталась у него под мышкой, терлась щекой о его петлицы, а из-под юбки проглядывали голые колени, на которые он незаметно клал руку, и Юдит называла его по имени.

На этот раз на воротнике гауптштурмфюрера не было ни пудры, ни запаха, оставленного прижавшейся к мундиру женщиной. Скорее всего, Герц вернется в Германию или в конце концов устанет от своей военно-полевой невесты, так случается со всеми. И все-таки это движение, которым Герц коснулся уха Юдит, не давало Эдгару покоя, потому что оно было именно таким, о котором мечтал сам Эдгар. В городе было полным-полно красивых женщин, почему же именно Юдит заполучила мужчину, который с одинаковой беззаботностью поедал устриц в Берлине и подписывал смертные приговоры в Остланде и чей парабеллум наверняка стрелял с поразительной точностью. Юдит заполучила мужчину, который заслуживал лучшего. Расстановка сил была проблематичной.

Эдгар прислонил голову к стеклу и ударялся о него на каждой выбоине. Это было даже приятно, расставляло мысли на свои места, отодвигало прокравшиеся в голову желания на задний план. Никогда прежде он не сидел так близко к Герцу, к гауптштурмфюреру Герцу. Шея шофера была крепкой и надежной, он напевал что-то себе под нос. Вряд ли Юдит, развалившись на дорогих покрывалах, говорила о своем браке, но как отнесся бы к законному мужу своей любовницы гауптштурмфюрер, узнав, что это господин Фюрст? Возненавидел бы его, это ясно, но Эдгар не хотел ненависти с его стороны.

— Бауфюрер Фюрст, я слышал, что у вас были проблемы, связанные с тайным провозом продуктов на территорию лагеря, люди Тодта передавали ее заключенным.

— Так точно, герр гауптштурмфюрер. Мы пытаемся пресечь эту цепочку, но, с другой стороны, это сдерживает мятежные настроения, и если…

— Исключений не должно быть. Зачем они это делают?

Эдгар задержал взгляд на петлицах Герца, он не хотел запутаться в словах. Суть ожидаемого ответа была ему неясна: следует ли высказать подтверждение его предположениям или, наоборот, опровергнуть их, или же что-то третье? Жест Юдит снова пронесся перед глазами Эдгара, и ему страстно захотелось узнать, какие разговоры они вели между собой. Была ли Юдит честна со своим любовником или говорила лишь то, что тот хотел услышать?

Эдгар откашлялся.

— Эти эстонцы являются исключением, постыдным пятном нашей нации. Возможно, они передают продукты только эстонцам, не евреям.

— Согласно рапортам, местные жители тоже подкармливают заключенных, тех, что выходят на работы за пределы лагеря. Откуда такие симпатии?

— Это единичные случаи, герр гауптштурмфюрер. Я уверен, что если это и происходит, то речь идет только о военнопленных. Все знают, что евреи возглавляли здесь в сорок первом году истребительный батальон. Руководителями Народного комиссариата внутренних дел и партии большевиков были евреи, мы все это прекрасно знаем. Политруки и комиссары — все они были евреями! Троцкий, Зиновьев, Радек, Литвинов! Всем известны их настоящие фамилии! Когда Советский Союз оккупировал Эстонию, сюда приехали толпы евреев, которые были чрезвычайно активны в организации новой политической системы!

Гельмут Герц открыл было рот, набрал воздуха, словно хотел что-то сказать, но промолчал, оставив без внимания защитную речь Эдгара. Эдгар решил пойти на риск:

— Конечно, свою роль играет и тот факт, что эстонцы прекрасно знали участников истребительных батальонов, и надо сказать, не все они были евреями.

— Конечно, среди них были и представители других национальностей, но все же самые важные решения принимали…

— …евреи, я знаю. — Эдгар повел себя грубо, перебив Герца, но тот, казалось, не заметил этого, а напротив, вытащил из кармана серебряную фляжку и две стопки.

Неожиданное проявление братских чувств порадовало, коньяк прогнал неуверенность, которую Эдгар испытывал, продумывая ответы. Он не знал, умолчал ли унтерштурмфюрер Менцель о деятельности Эдгара в советское время, хотя и дал слово офицера хранить это в секрете. Однако опыт работы в НКВД оказался очень полезным в делах Вайвары, поэтому Эдгар рискнул убедить немцев в том, что доставка рабочей силы на поездах не вызовет никаких вопросов. И не вызвала. С Бодманом они вели интересные беседы на эту тему. Бодман интересовался психологией. Люди слишком боялись поездов, каждый вагон напоминал им о том, что, если немцы отступят, следующие поезда повезут уже исключительно эстонцев, и прямиком в Сибирь. Некоторые смельчаки приносили к поездам хлеб и воду, если евреям удавалось разбить окна и выставить наружу свои котелки, но Эдгар никак не реагировал на эти случаи, даже не докладывал о них Бодману. Ради хорошего рабочего состояния заключенных стоило пойти на небольшой риск. А что, если Герц заговорил об истребительных батальонах специально, проверяя Эдгара? Ведь он, как никто, знал, что сведения о евреях в составе батальонов сильно преувеличены, но что это меняет? Или он напрасно волнуется? Заразился тревогой от немцев? Их лица становились день ото дня все более жесткими, как скукоживающиеся над плитой грибы, развешенные для сушки.

Гауптштурмфюрер Герц опустил тщательно начищенные сапоги в слякотную землю лагеря, и нос его незаметно сморщился. Эдгар бросил быстрый взгляд на охранников — часть из них незнакомые тодтовцы, среди них много русских, все хорошо. Оберштурмфюрер фон Бодман вышел из административного барака, как только машина с Эдгаром и Герцем остановилась во дворе. Приветствие, щелчок каблуками. Бодман и Эдгар обменялись взглядами, к делу стоило перейти сразу же после формальностей. Бодман предложил Эдгару перейти на “ты”, когда заметил, что оба они одинаково заботятся о процветании лагеря. Порой казалось, что вопрос этот не заботит, кроме них, никого другого. Используемая рабочая сила была физически слабой, к тому же ее сильно подкосила эпидемия сыпного тифа: какой-то вредитель собрал зараженных вшей в спичечный коробок и распространил их по лагерю. Бодман постоянно отправлял сообщения о нехватке лекарств и одежды, но безрезультатно. Когда Эдгар видел, что местные приносят заключенным продукты, он отворачивался, чтобы никто не мог обвинить его в неисполнении правил безопасности. Семьи немецких инженеров, напротив, крайне жестоко обращались с узниками. Одна дама избила свою служанку-еврейку до потери сознания лишь за то, что она унесла с собой ключ от ящика с хлебом. С Бодманом можно было хотя бы разговаривать о дефиците продуктов, с инженерами и их женами не стоило даже заикаться об этом.

— Каждый заключенный добывает ежедневно до двух кубометров сланцевой породы, из которой в течение двух часов получается сто литров нефти! — Бодман повысил голос на слове “сто”. — Понимаете ли вы, какие потери несет рейх, если вклад одного рабочего уменьшается, а это происходит постоянно. Военнопленные физически более крепкие, евреи же, поставляемые из вильнюсского гетто, находятся в ужасном состоянии, и, чтобы отобрать среди них тех, кто пригоден к работам, их нужно завозить гораздо больше… Бауфюрер Фюрст, проясните ситуацию.

— Предприниматели и бизнесмены не хотят евреев. Хотя речь идет о нескольких тысячах, а не о десятках тысяч, как в случае с военнопленными. Следует увеличить приток военнопленных. Результат будет лучше, если мы сможем использовать физически более здоровую рабочую силу.

— Именно. Гауптштурмфюрер Герц, мы неоднократно посылали запрос, что делать со стариками. Читает ли кто-нибудь наши рапорты? Почему из Вильнюса присылают целые семьи? В некоторых из них совсем нет работоспособных мужчин, — продолжил Бодман.

— Отправляйте их в другое место, — раздраженно сказал Герц. Эдгар заметил, что в его голосе появилась нота презрения, хотя Бодман был все же оберштурмфюрером СС и входил в лагерное руководство.

— За пределы Эстланда? — уточнил Эдгар.

— Да куда угодно!

— Спасибо, именно это мы и хотели узнать. Несмотря на наши письма, мы не получили подтверждения на запрос о подобных действиях. Зато нам обещали прислать дополнительную рабочую силу. Нам нужны люди, которых можно использовать.

Эдгар решил сменить тему и перевести разговор на достигнутые успехи:

— Мы построили водопровод, и теперь за водой не надо ходить за пределы лагеря. Во время этих походов евреи часто вступали в контакт с местным населением, и хотя мы старались сделать так, чтобы заключенные ходили за водой в самые ранние часы, чтобы избежать обмена информацией, ситуация долго оставалась безнадежной, но теперь все иначе.

В бараке повисло напряженное молчание. Бодман незаметно покачал головой.

— Думаю, мы еще успеем познакомить вас с нашими методами, а пока, господа, я попросил подготовить нам скромную трапезу, давайте пройдем за стол, — предложил Эдгар и услышал в ответ одобрительное мычание.

На улице раздался выстрел. За ним последовала тишина. Унтершарфюрер СС Карл Тейнер, очевидно, приступил к обычному обходу, покинув изолятор. Кончик носа Герца нервно дернулся, он поднялся и вышел, на столе остался нетронутый стакан.

Снаружи выстроилась шеренга дрожащих от холода обнаженных заключенных с белой иссохшей кожей. Руками они кое-как прикрывали половые органы. Судя по судорогам, застреленный все еще был жив, но зубов у него уже не было. На место прибыл художник с блокнотом в руках и теперь старался запечатлеть событие.

Эдгар взглянул на унтершарфюрера Тейнера — на растянувшемся в чудовищной улыбке лице выделялся широко раскрытый рот. Эдгар был уверен, что Тейнер испытывает острейшее возбуждение и впереди у него полная наслаждений ночь. Нефть не входила в число приоритетов для унтершарфюрера. Проблема заключалась именно в этом.

Гауптштурмфюрер Герц отошел в сторону, щелкнул зажигалкой и закурил отливающую золотом сигарету. Стук грифеля о бумагу и шелест блокнота смешивались с покашливанием и свистящим дыханием заключенных. Эдгар услышал, как Герц что-то тихо пробормотал себе под нос. Что-то вроде того, что власть никого не красит.

Не успела Юдит войти в квартиру и опустить горжетку на знакомую с детства табуретку в прихожей, как в дверь постучали. Стук был неправильным. С колотящимся сердцем Юдит открыла дверцу печки и выудила из глубины завернутый в ткань маузер. Бросила пальто на табуретку и спрятала под ним оружие, сверху накинула чернобурку. Стук становился настойчивым. Юдит взглянула на себя в трюмо, помада на месте, волосы аккуратно уложены. А может, лучше бежать? Вариантов было немного: окна слишком высоко. Возможно, ее час пробил здесь и сейчас. А может, кто-то просто забыл код, такое иногда случалось. Люди забывают самые важные вещи, когда сдают нервы. Рука ее, взявшаяся за ручку, казалась неживой. На лестничной площадке стоял незнакомый мужчина. Пальто из хорошей ткани, модного покроя. Мужчина приподнял шляпу:

— Добрый день.

— Да?

— Неприятно стоять на лестнице. Может, мы зайдем внутрь?

— Простите, но я спешу.

Мужчина подошел ближе. Юдит не двинулась с места. Рука сжимала ручку. Он немного наклонился.

— Я хотел бы уехать в Финляндию, — прошептал мужчина. — Заплачу сколько нужно.

— Не понимаю, о чем вы.

— Три тысячи марок? Четыре тысячи? Шесть? Золото?

— Вынуждена попросить вас удалиться. Я не могу вам помочь, — сказала Юдит. Слова вылетели легко, спина распрямилась. Она справится.

— Ваш друг посоветовал мне прийти сюда.

— Мой друг? Не думаю, что у нас есть общие друзья.

Мужчина улыбнулся:

— Десять тысяч?

— Я позвоню в полицию.

Юдит захлопнула дверь. Дрожь тут же вернулась. Из-за двери были слышны шаги мужчины, спускающего по лестнице. На часах было около восьми, первая семья должна вот-вот появиться, а их уже раскрыли. Надо успокоиться, надо принять несколько таблеток первитина, надо сосредоточиться. Может, ей все-таки просто сбежать, она еще успеет скрыться. Каждый звук, доносившийся с улицы или лестницы, заставлял ее испуганно вздрагивать, но она не двигалась. Что с ней происходит, какое ей дело до того, что подумает Роланд, если ее здесь не окажется и она не откроет им дверь? Какое ей дело до того, что их всех до единого здесь возьмут? Она успеет спасти себя, успеет предупредить Роланда, но беженцы уже шли к ее квартире, и она не знала, куда их направить. Роланд бы знал, но Роланда здесь нет. Юдит схватила пальто и сумку, спрятала маузер в кармане и открыла дверь. На лестнице стояла тишина, лишь поднимался вверх запах жареного сала от соседки. Она прокралась вниз, стараясь избегать скрипучих половиц, вышла через заднюю дверь во двор и оттуда за сарай. Она знала, что Роланд придет именно этой дорогой, как и все беженцы, через развалины разрушенного бомбой дома. Она будет ждать, сольется со стеной сарая и будет ждать. Может быть, этот человек следил за ней уже давно. Может быть, они избежали облавы только потому, что квартира выглядела пустой или потому что она ничего не сказала мужчине. Может быть, непрошеный гость только хотел разнюхать возможные пути переправы беженцев. Может быть, засаду устроят, только когда факты подтвердятся. Если приходивший мужчина был из полиции и если он знал, кто она такая, то Гельмут получит информацию с минуты на минуту, но сейчас не стоило думать о Гельмуте. О том, что все раскроется. Надо думать о другом. О том, что она будет делать, когда все это закончится. Она уже знала. Она больше никому не позволит использовать эту квартиру как ночлежку, она тщательно вымоет ее щелоком, даже обои, поставит бак с водой на плиту и прокипятит все простыни и занавески, отчистит раствором буры темные полосы на тазах, смоет прочь все отвратительные предложения, сделанные беженцами, которые пытались выторговать у нее дополнительное место на баркасе, навязывая в обмен, например, золотые часы, чтобы только увезти с собой свой скарб. А когда она закончит, то навсегда забудет этих людей, готовых променять родную мать, свекровь или бабушку на какой-нибудь хлам или лошадь. А следующим летом она сделает то, что они всегда делали вместе с Розали: наберет в лесу листьев таволги и покроет ими пол. Воздух станет свежим, полы очистятся, аромат таволги вытеснит все чужие запахи. Так она и сделает, только бы выпутаться из всего этого.

Юдит обнаружила у стены сарая скамейку и присела на нее. Колени стучали, в них поселился страх. Роланду пора было уже прийти, но первым среди развалин показался не Роланд, а мужчина с двумя детьми. Юдит уже догадалась, что это беженцы, они шли без опаски, считали, что сумерки защищают их. Юдит остановила их. Пароль был правильным. Она рассказала, как пройти в квартиру, и дала им ключ. Что еще она могла сделать? Следующая семья пришла через час: страшащийся возвращения Советов священник и молодая девушка, без детей, с маленькими фанерными чемоданами. Даже сквозь сумерки были заметны слезы на глазах у девушки, мужчина вздрагивал от малейшего шороха, пугался теней. За ними пришла группа молодых людей. Двоих из них уже успели призвать, но они сбежали. Юдит не осмеливалась даже закурить, боялась, что огонек сигареты выдаст ее, и поглубже натянула шляпку, чтобы скрыть светлые волосы. Накануне она поставила в вазу на столе веточки можжевельника. На можжевеловых ягодах есть крестики, и они защищают, так же как ягоды рябины и черемухи. Рядом с вазой положила Библию и картинку с распятием, все это казалось нужным в такие дни и ей, и беженцам. Зачем она вообще согласилась на это? Зачем позволила загубленной жизни Роланда погубить свою? Зачем пошла у него на поводу, почему не выставила локти, как сделала бы Герда? Зачем она поставила на кон все, что у нее было, “мед и молоко под языком твоим”, Гельмута, Берлин, кухарку, горничную и шофера, “опель” и шелковые платья, туфли на кожаной подошве, хлеб без опилок?.. Роланд никогда не сможет предложить ей подобную жизнь, даже отдаленно на нее похожую, с Роландом ее ждут одни опасности. А что, если Роланд прав и она действительно ведет двойную игру? Испугалась? Ведь верит же она в победу Германии, верит же? Верила ли в нее когда-нибудь? Верил ли в нее хоть кто-нибудь из тех беженцев, что прошли через квартиру матери? Верит ли она обещаниям Германии предоставить Эстонии независимость, ведь она же слышала, как они говорили, потягивая коньяк, что, имея девятьсот тысяч населения, Эстония не сможет существовать как самостоятельное государство, неужели они сами этого не понимают.

Юдит достала из сумки еще одну таблетку первитина, он заглушит мышиное шуршание в ушах. Роланд задерживался. Юдит не решалась даже подумать, что она станет делать, если Роланд не придет. Такого не может быть, Роланд должен прийти, и он точно будет знать, что делать, хотя порой и сомневается в способности своих людей действовать решительно. Он считал, что многие участвуют во всем этом только потому, что жаждут приключений, как будто не понимают, что происходит в мире на самом деле. В словах Роланда чувствовалось презрение. Нет, Юдит не будет думать об этом сейчас. Она подумает об этом позже.

Она почувствовала приближение Роланда еще до того, как увидела его. Он привык к сумеречным маршрутам, его глаза лучше видели в темноте, чем на свету, Юдит тоже стала приобретать эти навыки. Когда рука Роланда опустилась на ее плечо, Юдит даже не вздрогнула.

— Почему ты не в квартире?

— Я ждала тебя. Кое-что произошло, — прошептала Юдит и все рассказала.

Роланд стоял так близко, что каждый волосок на ее теле поднялся ему навстречу, словно подшерсток у птиц на морозе. Он снял кепку и провел рукой по волосам. Юдит почти почувствовала их жесткость, на долю секунды вспомнив, как волосы Роланда касались ее шеи на лестнице, но сейчас было не самое подходящее время думать об этом. Только бы Роланд сказал, что все образуется, она бы тут же ему поверила. Но он снова надел кепку и ответил:

— Придется отказаться от этой квартиры. Сегодня последний раз. Потом ты свободна. Отдай мне маузер, который прячешь под пальто.

Роланд был спокоен, намного спокойнее, чем предполагала Юдит. Словно он ожидал, что это произойдет. Возможно, такое происходит с ним часто.

— А что, если… — Голос Юдит задрожал. Слова утешения, которых она так ждала, не прозвучали.

— Я не слышу, что ты сказала. Твой кошелек полон? Отдай оружие.

Юдит покачала головой, Роланд усмехнулся, повернулся спиной и пошел к дому. Юдит побежала следом, схватила его за плечо. Роланд резко вырвался.

— Роланд, не ходи туда. Давай уйдем.

— Отправка должна состояться.

Слова выстрелом ударили в грудь Юдит, она сжалась в комок. Делая каждый следующий шаг, Роланд хотел обернуться, сказать, чтобы она уходила, бежала со всех ног, но не сделал этого. Они раскрыты, и этот двор сейчас ничем не отличается от освещенной витрины, однако он вел себя так, будто Юдит его нисколько не волнует, будто ничего особенного не происходит. Быть может, сейчас идут последние минуты, когда он мог бы открыть ей то, что таил в своем сердце, волнение, причину которого он не хотел признавать и которое не оставляло его с того момента на лестнице, когда Юдит оказалась так близко, волнение, не подходящее для воина. Выкрашенные в белый цвет ступени должны были облегчать ходьбу во время затемнения, но Роланд все равно споткнулся, стал отряхивать колени и заодно незаметно вытер глаза. Он еще мог обернуться, обвить руки вокруг своей голубки, и она бы не оттолкнула его, Роланд был в этом уверен, и они могли бы вместе убежать, но рука его не потянулась к Юдит, она поднялась лишь затем, чтобы условным стуком постучать в дверь.

Имя Юдит было неожиданным в списке. Эдгар посмотрел на своего бывшего коллегу, удобно расположившегося в креслах спортивного общества “Калев”, и перевел взгляд на стоящую перед ним кружку пива, стараясь не выказать удивления, сохранить невозмутимость. Александр Креэк всегда был жадным и потребует больше, если заметит заинтересованность Эдгара. Сотрудничество с Креэком началось еще со времен работы в Таллинском отделе Б-IV, и хотя Эдгар был теперь полностью занят на работе в лагере, ему все же удавалось время от времени выбраться в Таллин, чтобы встретиться с прежними осведомителями. Вложенные в Креэка средства всегда окупались, так было и на этот раз. Чтобы сбить его с толку, Эдгар перевел разговор на другую тему, стал расспрашивать о делах спортивного общества, которое после прихода немцев вновь вернулось в отобранные большевиками помещения на улице Гонсиори, и Креэк с удовольствием стал демонстрировать владения, они здесь все отремонтировали, неужели Эдгар и правда никогда раньше не бывал здесь? Следуя за Креэком и изображая заинтересованность, Эдгар лихорадочно думал, как же использовать полученные данные с максимальной выгодой, при этом не забывал время от времени восхищаться спортивной карьерой Креэка и с воодушевлением вспоминать его блестящие достижения в толкании ядра. Это, однако, не помешало Креэку попросить плату золотом, марки уже не годились. Провожая Эдгара до двери, Креэк сказал:

— Квартира, о которой я говорил, это новый пункт сбора беженцев. Я послал вчера человека проверить, дверь открыла женщина, которую он узнал, видел ее раньше в обществе немецких офицеров в “Эстонии”. Конечно, все эти девки выглядят одинаково, но невеста моего человека училась с ней в одной школе, в антракте она восхитилась ее новыми шмотками и решила подойти представить ей жениха, а та повернулась к ней спиной. Невеста страшно обиделась. Интересно, правда?

— Сколько?

— Мы подошли к самому главному, — усмехнулся Креэк.

Эдгар догадался, что Креэк сам планирует выехать за границу.

— Я не плачу за бесполезные сведения. Адрес. Имена.

— Мой человек запомнил только имя — Юдит.

Эдгар опустил конверт в карман Креэка, тот вышел из комнаты и через минуту вернулся.

— Адрес: Валге-Лаэва, 5–2.

Квартира тещи. Юдит жила в ней до прихода немцев. Мама говорила, что она переехала туда еще до того, как забрали Йохана. Эдгар постарался взять себя в руки. Креэк может потребовать еще денег, если поймет, насколько важную информацию только что сообщил. Пришло время действовать. Юдит поймают, и шайка будет раскрыта, в этом Эдгар был уверен. Если об этом знает он, значит, наверняка знают и другие. Ситуация изменилась. Теперь некогда ждать подходящего момента, чтобы использовать связь Юдит и Герца, но у Эдгара появилась возможность сыграть на другом просчете Юдит: если деятельность шайки будет раскрыта с его подачи, то это станет его козырем. Но тут нужен кто-то, кому Юдит откроет все карты, через кого этот путь станет возможным. Кто-то, кому Юдит доверяет хотя бы в какой-то мере. Кто-то, кого бы Эдгар тоже считал надежным источником. Мама и Леонида.

Когда Юдит наконец решилась забрать почту из опустевшей квартиры, где больше не было беженцев, ее ждала целая гора писем от свекрови и Леониды. В них был укор. Леонида интересовалась, почему Юдит так давно не приезжала, а свекровь ругалась, что невестка совсем их забыла. Она должна приехать: Аксель зарежет свинью к Рождеству, можно будет сделать холодец. Она скучала по невестке, безмерно. В рамках немецкой программы трудовой повинности дом Армов получал дополнительные рабочие руки во время сенокоса и уборки урожая, поэтому Юдит не спешила в деревню, ссылаясь на загруженность на работе. Ее отговорки были вполне правдоподобны, тогда как в письмах свекрови и Леониды чувствовался подвох. Проверив, что в квартире не осталось ничего, что могло бы обнаружить причастность хозяйки к подпольной организации, Юдит приняла решение. Она выяснит, в чем дело. К тому же ей не мешало обдумать сложившуюся ситуацию вдали от глаз Гельмута, переключиться на что-то другое, и хотя месячные начались в срок, а Роланд затаился и не показывался на глаза, с нелегальной деятельностью было покончено, и жизнь Юдит вернулась в привычное русло, насколько это было возможно в ситуации, когда положение Германии стало напряженным. И все же… Хотя бы просто для того, чтобы какое-то время побыть в другом месте.

Юдит не знала, что случилось с последними беженцами, не хотела знать. Сама она спаслась, и это было главное, в другой раз судьба вряд ли будет к ней столь же благосклонна. Страх, охвативший ее в тот день, нельзя было сравнить ни с чем, что она переживала прежде, он был слепящий, словно свет прожектора, и она ни за что не хотела бы испытать его снова. Маузер остался у нее, и она спрятала его на ту же полку, где когда-то хранила валенки для Роланда.

В квартире матери Юдит решила провести полную дезинфекцию. Химикаты были в дефиците, но Гельмут поможет ей достать их.

Юдит приготовилась выслушивать нравоучения о своем аморальном поведении, слухи наверняка докатились и до деревни. Однако ничего подобного не произошло, в доме Армов ее приняли как долгожданную невестку, сразу усадили за стол, накормили котлетами из легкого. Привезенный Юдит в качестве гостинца керосин вызвал бурные выражения благодарности. Леонида и свекровь продолжили заниматься хозяйством и отказались от ее помощи — она должна отдохнуть с дороги. Кусок гранита накалился в печи, и Леонида вскрыла свиное брюхо. Свекровь неуклюже помогала, хлопоча за спиной. Пока занимались кишками, поведали все деревенские новости: крысы загрызли самую лучшую кошку, немецкий офицер увез Лидию Бартельс в Берлин, и госпожа Вайк теперь живет одна. Ни та ни другая, казалось, нисколько не тревожились о своих сыновьях. Зато о мерине Роланда можно было не беспокоиться, Аксель сказал, что приходит к нему на конюшню всякий раз, как в небе поднимается гул и грохот.

Бабы явно что-то скрывали, кружили, словно жадные коршуны. Воздух в кухне был тяжелым из-за тех, кого здесь не было, и плотным от болтовни, в ходе которой обсуждались разные стороны текущих событий: в Тегеране, возможно, будет выдвинут ультиматум Германии и ее союзникам, Леонида сказала, что это блеф и что против Германии ведется психологическая война:

— Но мы-то понимаем, что пропаганда — лишь попытка скрыть собственные слабости и проблемы. Об этом всегда стоит помнить. Мы должны быть готовы к психологическим бомбам. Правда, Юдит?

Юдит вздрогнула и кивнула. Они все еще ни слова не сказали о ее муже. Не намекнули на ее плохое поведение. Леонида, кряхтя, засунула тяжелый камень в желудок, шипение, пар — и желудок очистился. Когда рубец вывернули, по кухне распространился запах горелого мяса. Юдит вспомнила, как приехала в дом Армов, узнав о судьбе Розали. Она сорвалась с места сразу же и, войдя в дом, нашла безжизненную, как комната покойника, кухню в полном бездействии, если не считать огня в печи. Леонида теребила носовой платок в рукаве, но не доставала его, он прятался там словно опухоль. Теперь дух Розали уже выветрился из дома, все связанные с ней предметы убрали, и Леонида в одиночку, без Розали, выворачивала кишки, мыла и засаливала желудок, набивала колбаски. Юдит не понимала: казалось, у нее никогда и не было дочери, а у Юдит не было кузины, словно Розали не была членом этой семьи, а у Роланда не было невесты. Никогда прежде дом не казался таким чужим. Никогда прежде Юдит не ощущала себя настолько чужой в этом доме.

Юдит было не менее трудно понять себя: почему она не задала ни одного вопроса о Розали, словно негласно стала членом этого бессловесного союза. Быть может, спрашивать было просто не о чем. Человеческая жизнь казалась столь ничтожной и хрупкой, что не стоило из-за нее беспокоиться, когда надо готовить холодец, топить жир, солить кишки для колбасы на следующий год, делать хозяйственные дела для поддержания других не менее хрупких жизней. Ожидая под бомбами гибели Талина и надеясь при этом на свою собственную, она еще не понимала этого, но после случая с беженцами поняла. Ей теперь было что терять. Возможно, у Леониды и свекрови тоже есть что терять. Эта мысль заставила ее посмотреть на них новыми глазами. Достаточно ли веской причиной для молчания является экономическая выгода от продажи жира?

Камень в желудке перестал шипеть. Леонида и Анна весь вечер внимательно наблюдали за ней; она, конечно, это заметила.

— Юдит, есть одно дело.

Лишь когда Юдит вернулась домой, ее терпению, стоившему ей немалых усилий, пришел конец. Дрожащими руками она смешала “Сайдкар”, но напиток расплескивался, а паркет в гостиной качался, словно палуба корабля. Неужели свекровь сошла с ума? Что случилось с расчетливой Леонидой? Их требования были невероятными, они превзошли даже требования Роланда.

После третьего коктейля в голове стало проясняться, но она по-прежнему не могла сидеть на месте, а открывала одну за другой дверцы шкафов на кухне, радуясь, что отпустила кухарку в отпуск на время своей поездки деревню. На столе лежала записка от Гельмута: ему пришлось уехать по срочному делу, и он вернется только через неделю. Значит, у нее есть время успокоиться и обдумать, что делать дальше. Наконец она нашла яйца, разбила их в чистую плошку, добавила сахару и стала взбивать. Она взбивала их по пути в спальню, где достала с нижней полки шкафа спрятанную в коробку из-под платьев пластинку Boswell Sisters , левой рукой установила ее на граммофон и продолжила взбивать. Пол Уайтмен ожидал своей очереди, а она все взбивала, пока за окном не стало смеркаться и не пришло время задернуть шторы. Пена стала крутой и блестящей. Выписав на ней, как обычно, первую букву имени своего возлюбленного, она вдруг заметила, что вместо буквы “Г” — Гельмут, на бледно-желтой поверхности появилась буква “Н” — немец.

Юдит взяла ложку, села рядом с граммофоном и опустошила всю чашу. Ее доступ к шкафу с яйцами мог закончиться в любой момент. После последнего случая с беженцами она решила, что никогда больше не будет рисковать своей теперешней жизнью, но откуда же ей было знать, что новая угроза уже поджидает за поворотом. Схватив сумочку, она достала упаковку первитина. Две таблетки. Они помогают, но не очень, мысли все равно кружатся словно прялка свекрови. С чего вдруг две пожилые женщины решили, что должны принять участие в делах беженцев? С какого времени они перестали бояться за себя и свою ферму? Леонида, очевидно, совсем не понимала, в каком мире живет и работает Юдит. Она была явно ошарашена реакцией на свое предложение:

— Как вы можете задумывать такие интриги, немцы сделали для этой страны так много хорошего!

— Но людям надо помочь уехать из страны!

— Да, но при чем здесь я? К тому же зима на дворе, — вспыхнула Юдит.

— По льду тоже можно уйти! Мы должны спасти тех, кого еще возможно!

Прозрачная кожа свекрови пошла пятнами от волнения, ее пронзительный крик смешивался с низким голосом Леониды:

— Могла бы хоть раз нам помочь, была бы и от тебя польза! Разве ты забыла о моем дяде? Как он рассказывал о революции в России? Помнишь, почему он покончил с собой, или забыла? Он убил себя сразу же, как только в нашем небе показались первые русские самолеты, потому что он видел их революцию! Неужели сама ты забыла, что мы пережили при большевиках? Коммунисты всех нас убьют!

Юдит сбежала сразу же после этой громогласной перепалки, не попрощавшись, не попробовав холодца. Неужели они и вправду думают, что ей, работающей на немцев, будет легче выступать в роли связной? Слишком уж невероятным совпадением показался ей тот факт, что болтливые тетки, наполовину выжившие из ума, решили предложить ей заняться подпольной деятельностью именно сейчас? Ведь то, что известно Леониде, известно всей стране, слишком маленькой для больших секретов. Только судьба Розали оставалась тайной.

Аксель довольно быстро догнал ее на лошади, стал уговаривать сесть в сани. Юдит какое-то время потопталась в валенках, сжимая кулаки внутри муфты, но потом согласилась. Аксель был добрый, он не стал требовать, чтобы она вернулась, а отвез ее на станцию, неуклюже похлопал по плечу и тихо попросил, чтобы она не сердилась на Леониду.

— Она теперь сама не своя. У горя мало слов.

Юдит скорее предположила бы, что речь идет о полной бесчувственности, но она не хотела пререкаться с Акселем.

— Анна же до смерти боится прихода русских, почти не спит, всю ночь вслушивается в небо. Так-то вот. — Аксель повернулся спиной, собираясь уходить. — Единственная же была у нас дочка, — вздохнул он, забрался в сани и исчез в пелене снега.

Юдит отломила от водосточной трубы сосульку и, посасывая ее, отправилась искать кассу, где попросила телефон и позвонила своему шоферу, который по приезде оставил ее на вокзале ждать Акселя, а сам отправился в гостиницу. Было бы сложно объяснить жителям деревни, откуда у секретарши собственный “опель”.

Проведя ночь в гостинице, Юдит попросила шофера отвезти ее к кладбищу. Могилы она не нашла, как будто Розали никогда и не было. Как ей поступить, она пока не знала, но одно решила точно: она больше никогда не будет иметь дела со свекровью и Леонидой. Неожиданно она стала понимать людей, которые хотели взять в лодку свое имущество, а не родственников.

Это был уже второй раз, когда Юдит пускала Роланда в квартиру, пока Гельмута не было дома. Пожалуй, она даже сама себе не могла бы объяснить причины этого поступка, и теперь даже не знала, кого она боится больше и почему. Улица Роозикрантси кишела немцами, по соседству с домом находились армейский магазин и военный трибунал, однако, несмотря на это, она разрешила Роланду прийти. Вчера он переоделся в трубочиста, сегодня в посыльного лавки Вайзенберга. Эти предосторожности не успокаивали Юдит, стоявшую в коридоре на страже. Она прислушивалась поочередно то к звукам на лестнице, то к шорохам в кабинете. Но к кому же еще, кроме Роланда, она осмелилась бы обратиться, вернувшись из деревни, и рассказать о намерениях свекрови и Леониды, никто другой не мог бы ей помочь или что-то посоветовать, никому другому она не доверяла. Реакция Роланда была неожиданной. Он сказал, что это просто совпадение, и, воспользовавшись неуверенностью Юдит, попросил впустить его в кабинет Гельмута. Планы Роланда казались ей ребячеством. Эстонии не нужны сведения о причиненном немцами ущербе, никаких контрибуций не будет, потому что Германия не проиграет вой ну. А может, она пустила Роланда потому, что сама уже больше не верила в победу Германии? Или причиной стали слова Гельмута, сказанные незадолго до его отъезда в Ригу, что сельская жизнь где-то в южной Эстонии все-таки не для них? И возможно, Эстония вообще не для них. Гельмут считал, что Берлин всегда для них открыт, да и можно ли чувствовать себя желанным гостем там, где идет война. Юдит была с ним совершенно согласна. Она тоже хотела уехать. Вместе с Гельмутом, и поскорей.

Она думала над этим дни и ночи, думала о Берлине или какой-нибудь другой столице, где ее бы никто не знал, где она спокойно бы развелась или просто бросила мужа. Родственники, знакомые и Роланд остались бы тут решать свои проблемы, и ей не пришлось бы об этом беспокоиться. Но дорога к Берлину была долгой. Куда бы они ни отправились, дорога все равно будет долгой. Да и готов ли Гельмут ехать куда-то, кроме Германии, куда-нибудь, где никто не будет косо смотреть на брак истинного немца с эстонкой? Как на союз коменданта лагеря Эреди и его еврейской невесты Инге. Юдит видела рапорт в кабинете Гельмута. Они полюбили друг друга и сбежали из лагеря, но по дороге в Скандинавию были пойманы и совершили двойное самоубийство; конечно, у них с Гельмутом ситуация совсем иная, но все же. Затушив сигарету, Юдит задумалась, хватит ли у нее смелости спросить у Гельмута, есть ли у них какие-то другие денежные средства, помимо восточных марок. Есть ли рейхсмарки? Или лучше золото. Или хотя бы серебро. Что-то. Ей следовало бы взять золотые часы, которые предлагали беженцы, почему она была так по-детски честной, особенно в таких обстоятельствах? Если бы Гельмут никуда, кроме Германии, ехать не хотел, то он не стал бы даже задумываться о таких местах, где не видно войны, это ясно как день. Так почему же она ставит под удар свое будущее с Гельмутом, пуская Роланда в его кабинет, ведь кухарка и Мария могут вернуться с рынка в любую минуту.

Дверь кабинета скрипнула, и в гостиной послышались шаги Роланда.

— Ты ведь все оставил на своих местах, — спросила Юдит.

Роланд не ответил и прошел к задней двери, убирая записи в карман. На пороге он остановился и оглянулся. Юдит стояла в дверях гостиной.

— Поди сюда.

Юдит опустила ресницы и стала рассматривать узор на паркете. Ресницы были тяжелые от туши, в этом вся причина, и только. До двери было невероятно далеко. Юдит ухватилась за косяк, перенесла правую ногу через порог, затем левую, оперлась о край кухонного стола, раковину и наконец оказалась перед Роландом, дрожа всем телом.

— У меня к тебе есть еще одно дело, — сказал Роланд. Его суконное пальто пропахло ночевками на чердаках, дымом, одеждой, которую не снимают, когда ложатся спать. — Полевая жандармерия задержала три грузовика с беженцами, два из них были организованы Креэком, — продолжил он.

— Креэком?

— Ты наверняка помнишь его, толкатель ядра. Активно искал рыбаков, нанял в том числе двоих наших. Из трех тысяч рейхсмарок, запрошенных Креэком, двадцать процентов идет водителю, деньги собирают перед тем, как люди садятся в грузовик. Рыбакам платить не надо, так как машины не доходят до порта. Креэка надо остановить, давно уже следовало, и ты могла бы сделать это… Юдит, не надо так пугаться.

— Как?

— Скажи своему немцу.

Юдит сделала шаг назад:

— Ты не можешь просить об этом! Как я ему объясню? Откуда у меня такие сведения?

— Скажи, что слышала разговор о том, что кто-то организует выезд для беженцев. Он сделает остальное.

— Но ведь их убьют!

Роланд подошел совсем близко, но глаза прятались под козырьком кепки.

— А что, как ты думаешь, происходит с теми, кто попадает в руки жандармерии?

Юдит обхватила себя руками. Носовой платок торчал из-под манжеты.

— Не думай о предложении Анны и Леониды, я же тебе сказал, забудь о них.

— Но как?

— Поверь, это просто случайность, что они поделились своими идеями именно с тобой. Глупые бабы, пустая болтовня.

Юдит не поверила Роланду, это не было, не могло быть случайностью. Он просто пытается успокоить ее. Она крепче сжала руки. Возможно, положение столь безнадежно, что Роланд и сам подумывал о побеге. Возможно, все они уже знают, что произойдет. А потому нет смысла рассказывать ему о разговорах, которые вел по вечерам Гельмут, встречаясь со своими коллегами: “…Повлияет ли на фюрера тот факт, что нам придется уйти из Финляндии… но Остланд не отдадим, нет, не отдадим, об этом все время говорят в Берлине… ради Швеции конечно же, чтобы Швеция могла сохранить свою позицию… к тому же, я думаю, фюрер полагает, что у нас есть финские друзья, которые ненавидят новое правительство и ждут нашей помощи… Безумие! И все ради “Балтише Эль”. Нет, мы не выдержим еще одного удара, нам не выстоять!” Однажды Гельмут, выпив слишком много коньяку, лег возле нее и сказал, что не знает, как долго еще они смогут сдерживать наступление большевиков…

— Но ты же понимаешь, об этом нельзя никому рассказывать, только подумай, какая поднимется истерика, если эстонцы вдруг узнают, что мы не в состоянии дать отпор большевикам…

Юдит кивнула, конечно, она никому не станет рассказывать.

Вместо этого она выдвинула Роланду требование, даже не успев толком подумать о том, чего просит:

— Я скажу ему о Креэке, но при одном условии: когда придет время, для меня и Гельмута найдутся места в лодке. Я оплачу все расходы, хоть целый баркас.

И тут же ужаснулась своим словам. Зачем она это сказала? Ведь она даже не заикалась об этом Гельмуту. Надеялась ли она, что Роланд не согласится и попросит ее остаться с ним, уехать с ним? Почему она ничего не объяснила, почему не сказала, что боится странных предложений свекрови?

Щека Роланда дрогнула. И все же он не спросил, почему Гельмут хочет уехать, не спросил, почему Юдит готова пожертвовать не только Таллином, но и Берлином, не спросил, обсуждали ли они это с Гельмутом. Он ничего не спросил. Он просто сказал: “Договорились”.

В квартире царила тишина, но Юдит уловила присутствие Гельмута уже в дверях. В гостиной было тихо, в кухне тихо, воздух замер, прислуги не было. Юдит сразу поняла, что час настал. Половицы в коридоре сочувственно вздыхали, занавески застыли на месте, их складки окаменели, а на листьях фикуса появилась серая пыль. Юдит положила чернобурку на трюмо. Она соскользнула на пол и свернулась клубком. Пальто сопротивлялось, не хотело сниматься, рукава тянулись к лестнице, калоши вцепились в туфли, и когда наконец удалось их оторвать, они отлетели к двери, носками к выходу. Юдит еще успела бы убежать, вниз, на улицу, хотя там, возможно, уже ждала машина. Или целый строй людей в форме. Может, весь дом уже окружен. Дыхание со свистом вырывалось из груди и эхом разносилось по гостиной, губы пересохли, в уголке появилась трещинка. Туфли громыхали, как готовящаяся к переезду мебель. Пока еще можно попытаться убежать. Можно успеть, можно. Но она тихо прошла вперед и остановилась в дверях спальни. Она знала, что Гельмут будет сидеть в своем кресле. На столике возле него лежала кружевная салфетка, на салфетке парабеллум. Он был в форме, фуражка отброшена на кровать, рядом с фуражкой — маузер Юдит. Горячая волна опалила ее щеки, Гельмут был бледен, лоб его сух. Дрожащими руками она сняла шляпу, оставив в руке булавку. Было жарко, пот уже пропитал сорочку и пятнами проступал на платье.

— Можешь уйти, если хочешь.

Голос Гельмута был сухой. Таким голосом он говорил в штабе, на Тынисмяги, но никогда не с Юдит, до этого момента никогда.

— Я отпускаю тебя.

Юдит шагнула в комнату.

— Никто не будет тебя преследовать.

Юдит сделала еще один шаг.

— Но ты должна уйти сейчас же.

Рука Гельмута лежала на салфетке. Парабеллум блестел рядом с ней, начищенный, готовый.

— Я не хочу уходить вот так, — услышала Юдит издалека свой голос.

— В данный момент все остальные уже схвачены. Я надеюсь, ты не будешь пускаться в ненужные объяснения.

Юдит сделала еще один шаг. Она протянула руку к туалетному столику и взяла сигареты и зажигалку. Пламя взметнулось вверх. Роланд! Неужели и его схватили?

— Можно я сяду?

Гельмут не ответил, Юдит присела. Роланд погиб. Скорее всего, это именно так. Сломавшаяся пружина давила в бедро. Она уже никогда не починит этот стул. Не будет одеваться за этим столом, чтобы пойти в “Эстонию”. Шляпная булавка покрывалась потом в одной руке, сигарета дрожала в другой.

— Мне дали задание познакомиться с другим человеком, не с тобой, — сказала Юдит. — В кафе “Культас” я должна была заговорить с другим офицером. Это придумал жених моей подруги, не я. А потом появился ты.

Пепельная головка сигареты упала на ковер. Юдит наступила на нее кожаной подошвой своей туфли, потом сбросила обе лодочки с ног, отстегнула подаренный Гельмутом браслет и положила его на туалетный столик. Он зазвенел как двадцать серебряных монет.

— Я не решалась рассказать тебе. Но и не могла не встречаться с тобой.

— Что ж, вероятно, все были довольны твоей работой. Ты прекрасно справилась, поздравляю.

Юдит поднялась и стала расстегивать платье.

— Что ты делаешь? — спросил Гельмут.

— Оно твое.

Юдит аккуратно положила платье рядом с браслетом. Пятна пота расползлись с боков на спину и бедра.

— Я понимаю, что это может значить для тебя, — сказала она.

— Ты слышишь меня? Тебя могут арестовать в любой момент. Тебе надо уходить.

— Но если я единственная, кого не поймали, то все считают, что это я их предала…

— Это уже не моя забота. Заключенные не знают, кого еще поймали, всех держат отдельно.

— Поверят ли они, что ты никак с этим не связан? Что ты ничего не знал? Гельмут?

— Не произноси моего имени.

Гельмут смотрел мимо Юдит, поднял руку и отгородился от нее ладонью, она напрасно старалась поймать его взгляд. Потом он резко встал, сделал несколько быстрых шагов в ее сторону, схватил за плечи и потащил к двери. Юдит сопротивлялась, задела ногой за стул, схватилась за дверную раму, булавка выпала из ее рук. Он выволок ее в коридор, все еще избегая смотреть на нее.

— Уедем вместе, — прошептала Юдит. — Уедем вместе прочь отсюда, прочь от всего этого.

Гельмут не отвечал, он тянул упирающуюся Юдит, которая цеплялась ногами за стулья и столы, стулья падали, ковер собирался в складки, окаменевшие шторы рассыпались на части, ваза упала на пол, фикус упал, все упало, Юдит упала, Гельмут упал, их тела упали, как одно, и слезы поглотили их.

Сначала эвакуировали Нарву, через два дня лагеря Аувере и Путки, затем тодтовцев из Вийвиконны. Всех перевезли в Вайвару. Из-за нехватки помещений детский и больничный барак Вайвары перевезли в Эреди, а начальство Вийвиконны перебралось в Саку. Эдгар суетился, перебегал с места на место, ругался на нехватку продуктов и плохую погоду, принимал эвакуированных, едва стоящих на ногах от долгого перехода, регулировал движение машин вермахта, которые подбирали тех, кто упал по дороге, снаряжал дополнительные подводы для транспортировки больных, отправил часть из них в гражданский госпиталь и запретил себе останавливаться, запретил возвращаться мыслями в тот полный разочарования миг, когда ему и его коллегам было приказано готовиться к приему заключенных Нарвского лагеря. Немцы упрямо повторяли, что это временные меры, но никто им не верил, явно началась подготовка к ликвидации лагерей. Военное поражение было теперь лишь вопросом времени. Когда табачный курьер Эдгара привез ежемесячную партию папирос “Манон” с фабрики “Лаферм”, Бодман пришел забрать свою часть и покачал головой: планы по эвакуации, считал он, нереальны, заключенные ни за что не смогут дойти пешком до Риги. Мнением Бодмана поинтересовались, но к нему никто не прислушался. Эдгар ночи напролет думал о возможных для себя выходах. В лагере он неплохо подрабатывал на сигаретах, но вскоре все это закончится. В Таллине он не был уже несколько месяцев. Операция по выявлению банды, перевозящей беженцев, удалась, но Эдгар даже не знал, кого задержали. Казавшаяся поначалу столь простой задача оказалась довольно муторной, хотя мама сразу поняла, почему поток бегущих из страны саботажников и дезертиров необходимо остановить, ведь все это ослабляет силы Германии. Мама и Леонида сделали все возможное и не раскрыли истинных целей этого секретного плана. Однако Юдит повела себя совсем не так, как он ожидал: она обиделась и уехала, порвав все отношения. Эдгар глубоко ошибался, полагая, что способен предвидеть поступки и ход мыслей своей жены. Таких ошибок он впредь допускать не должен. В конце концов он придумал решение, подослав на Роозикрантси двух женщин с детьми, изображающих беженок. Они позвонили в дверь, когда Юдит была дома, и ей ничего другого не оставалось, кроме как впустить всю ораву в дом, после чего она отвезла их на конспиративную квартиру и оставила там. Эдгар передал адрес непосредственно гауптштурмфюреру Герцу. Имя Юдит в рапорте не упоминалось. Герц пообещал заняться этим делом, однако потом больше не связывался с ним и в Вайвару не приезжал, так как получил новую должность. Ликвидация банды не привлекла должного внимания, и Эдгара охватили плохие предчувствия: он занимался никому не нужной работой в Вайваре, его старания в других делах тоже никого не интересовали, ко всему прочему в настоящий момент у него были связаны руки и он не мог предпринять ничего, что принесло бы хоть какую-то пользу.

В мае фюрер приказал остановить все мероприятия по эвакуации, ситуация на фронте стабилизировалась, одновременно пришло распоряжение начать строительство новых производственных объектов. Новость была бы обнадеживающей, если бы табачный курьер Эдгара не успел рассказать совсем другое: в создавшейся неразберихе жители Тарту были уверены, что немцы принудительно эвакуируют женщин и детей, а мужчин отправят в лагеря. Таллин охватила паника. Дороги были забиты людьми, которые бежали из города в деревни, а также теми, кто пытался прорваться обратно в город, а оттуда в порт. Немцы призывали к законной эмиграции — в Германию можно было выехать без проблем, однако это направление мало кого привлекало. Рейхсфюрер амнистировал всех эстонцев, уклонившихся от призыва в Имперскую армию и воевавших в войсках Финляндии, которые после снятия обвинений в измене родине стали возвращаться в Эстонию для борьбы с большевиками. Эдгар же застрял в грязи Вайвары. Однако у него появился шанс, когда люди из отдела Б-IV приехали проводить проверку и рассказали, что в Клооге дела обстоят совсем плохо. Оттуда уже эвакуировали рабочую силу, но поскольку поезда были переполнены, вещи взять не разрешили, и поэтому теперь железнодорожное полотно усеяно ворохами чемоданов и сумок, которые работники ОТ обклевывают как вороны. Местные жители, конечно, все это видят, и в народе ходят слухи, что эвакуированных топят целыми кораблями. Отдел Б-IV получил задание проверить ситуацию в других лагерях. Эдгара попросили показать Вайвару и рассказать о положении вещей. И тут у него созрел новый план. Бодман говорил, что по сравнению с другими лагерями в Клооге самые лучшие условия: рабочие жили в каменных домах, и кормили их вполне сносно, так как за питание отвечал отдел лагерей Ваффен-СС. Работа тоже была почище: мины для подлодок и пиломатериалы. Но самое важное заключалось в том, что Клоога находилась значительно ближе к пунктам эвакуации, Таллину и Сааренмаа, и значительно дальше от Нарвы. Эдгар решил во что бы то ни стало попасть туда и поэтому в ходе экскурсии по Вайваре любезно угощал всех сигаретами и одновременно рассказывал о своей карьере в Б-IV и о том, что он с удовольствием продолжил бы службу в ОТ, но… Эдгар красноречивым жестом указал на все вокруг, и все понимающе закивали. К вопросу обещали вернуться. Экскурсию прервал приказ срочно готовиться к эвакуации, через два часа приказ отменили. Следующие недели были не менее сумбурными: комендант телефонировал ночи напролет, распоряжения, отданные накануне днем, отменялись следующим утром, рабочих то отправляли в сторону порта, то снова заставляли работать. Через какое-то время Эдгар получил приказ о переводе в Клоогу. С легким сердцем он оставил весь свой запас “Манона” Бодману и уехал.