Чтение онлайн

Теперь я часто приходила к папе, гладила его лицо, высеченное на памятнике, и просила: «Папочка, позаботься ТАМ о своей внучке». Внучка родилась через несколько месяцев после смерти папы. Не дождался.

Еще ходила на старинное городское кладбище, названное почему-то Капустиным, на могилу бабушки и прабабушки со стороны мамы. Деда, крупного сибирского начальника, забрали в 1937-ом. Расстреляли через месяц. Бабушка была беременна мамой. Из хорошей квартиры ее тут же выгнали на зимнюю морозную улицу.

Бабушка уехала в Среднюю Азию, где спасалась от репрессий моя прабабушка. Выпускница института благородных девиц, в роковые 30-е прабабушка работала учительницей русского в школе на окраине районного городка.

Прабабушка умерла, когда мне было 12 лет. Я ее хорошо помню. Она ушла в мае. Цвела черемуха. И все приносили пахучие ветки к гробу. С тех пор запах черемухи напоминает мне о прабабушке, но не о ее похоронах, как вроде бы должно быть, а о ней живой. Помню ее высокой, статной, сидящей с прямой спиной в плетеном кресле, укрытой по пояс старым пледом и с чашкой кофе в руке. И еще помню брошку-камею у воротника ее старенькой кружевной блузки.

Прабабушка и бабушка жили в коммунальной квартире с соседкой тетей Клавой, своенравной и громогласной. Когда бабушки хотели оправдать какую-то резкость тети Клавы, меж собой называли ее «краснокосыночницей». Я тогда не понимала, почему, ведь тетя Клава никогда не носила красных платков, а все кричаще цветастые. Позже узнала, что краснокосыночница – значит, активная большевичка. Радикальные революционерки покрывали свои отчаянные головы кумачовыми платками, чтобы все сразу узнавали победительниц-пролетарок.

В детстве я часто сидела в комнате бабушек под круглым столом, покрытым зеленой бархатной скатертью с бахромой. Нити заплетала в косички, слушая политические (правда, слова такого тогда не знала) споры прабабушки и тети Клавы.

– При царе-кровопийце люди были несчастны, забиты, а Ленин дал им свободу! – громогласно доказывала тетя Клава.

– Какую такую свободу получили вы, Клавушка? – тихо спрашивала прабабушка, и я из-под своего укрытия видела ее спокойную полуулыбку и тонкую руку, перебирающую кисти шали. – Тяжелейшая работа всю жизнь на овощебазе, с раннего утра до поздней ночи? Больные руки и распухшие от холода суставы? И, позвольте…

– Не позволю! – вскрикивала тетя Клава и бахала кулаком по столу, отчего я под ним втягивала голову в плечи.

Тем не менее они были не просто подругами, а родными людьми. Тетя Клава стала членом нашей семьи, точнее, семьи бабушки и прабабушки. Она питалась вместе с ними – на их деньги, готовила, а на свою пенсию каждый день ходила в соседний кинотеатр (билет стоил 20 копеек), и потом подробно пересказывала сюжет прабабушке, которая никогда в кино не ходила, а читала старые книги, сидя в кресле у окна.

Тетя Клава ненадолго пережила мою прабабушку. Умирала наша «краснокосыночница» от рака – тяжело, без обезболивающих, которые ей почему-то не прописали, кричала по ночам, а за руку ее держала моя бабушка.

Перед самой кончиной тетя Клава сказала ей:

– Встречу там Верушку, прощения попрошу за всё, за всё…

Вероникой меня назвали в честь моей величественной прабабушки.

Я сидела у могил бабушки и прабабушки, говорила с ними. И тоже, как папу, просила встретиться с моей девочкой, быть рядом с ней, а то вдруг ей там плохо, страшно, одиноко?

На кладбищах, среди дорогих покойников, мне было легче, чем среди живых людей. Да и ушедших близких уже было больше, чем живых.

К психотерапевту я все-таки пошла. Средних лет импозантный мужчина сразу спросил:

– Сколько прошло времени?

– Меньше двух месяцев, – ответила я.

– Простите, не смогу сейчас помочь, – признался он. – Вам надо к священнику.

К священнику я долго не решалась. Потому что вообще не понимала, как и почему люди, пережившие смерть близких, самое страшное – смерть детей, становятся истовыми верующими? Ведь зачем теперь-то? О чем просить Бога, как ему верить, если самое ужасное, что могло случиться, уже случилось? Нужен ли несчастным такой Бог, который столь жесток к ним? Ведь если все на Земле во власти Бога, значит, и трагедии тоже? Они Им посланы? Как же любить такого Бога? Мне в этом внезапном обращении к вере после катастрофы виделся какой-то «стокгольмский синдром», привязанность к мучителю. Прости, Господи, за кощунство!

Я знала одну супружескую пару. Их единственный сын в 20 лет умер от скоротечного менингита. Родители стали ходить в церковь, практически жить в ней, не пропуская ни одной службы, выполняя все церковные правила. Муж, в прошлом преподаватель научного коммунизма, суровый, немногословный, бросил работу, отрастил бороду, стал петь в церковном хоре. Жена, когда-то веселая, шумная, даже разбитная женщина, любительница выпить, покурить и пофлиртовать, вдруг повязала косынку, стала послушной прихожанкой, ездила во всевозможные паломничества, прибирала в церкви. Я могла объяснить такой разворот стремлением забыться, получить какое-то спасение от изматывающего чувства вины перед погибшим ребенком: недоглядели, пропустили болезнь, не спасли. Особенно мне было понятно про вину, неизбывную, которая меня тоже давила. Ведь если бы я полетела к дочке, если бы была с ней, она осталась бы живой. Если бы, если бы… Нет в реальной жизни никаких «если бы»!

Чувством вины можно себя уничтожить, затретировать, довести до помешательства, это да, но при чем тут Бог?

К отцу Алексею меня привела моя подруга Алена. Она давно его знала и рассказала обо мне. «Он сам попросил об этой встрече», – сказала Алена.

Что ж, пойду к любому, кто сможет хоть немного меня утешить.

Я знала, что отцу Алексею всего 38, у него шестеро детей. Он активный пользователь «Фейсбука», а его матушка – «Одноклассников». Я понимала и приветствовала такую общительность служителя церкви, но сомневалась, что он сумеет мне помочь. Что этот благополучный человек знает о трагедиях, ведь в его жизни не было ни одной?

Отец Алексей встретил меня у храма, перекрестил со словами «Спаси, Господи» и обнял. Потом взял за руку и повел в какую-то маленькую боковую дверь, в помещение с иконами и лавками. Наверное, это был кабинет священника.

– Знаю, дорогая Вероника, что вы задаете себе вопрос «почему»? – сказал он, держа меня за руки.

– Именно так. И еще – за что? За что Господь наказал нас? Почему он меня и дочь так не любит, что мы плохого ему сделали?! – я говорила громко, резко, да что там – попросту грубо.

– Господь никого не наказывает, Вероника, Господь любит всех. И важно понять, что у Господа нет мертвых, у Него все живы, – проговорил батюшка, не отпуская моих рук. – Запомните: у Господа все живы! А кому и когда уйти в вечную жизнь, это решает только Господь. Не несчастный случай, не стечение обстоятельств.

– Но ведь моя дочь была так молода, почему ей не побыть еще на земле? Почему Господь не позволил ей жить? Почему он решил, что довольно? – Я бросала слова, злясь не только на Бога, но и на батюшку, который защищал непостижимое злодеяние.