Чтение онлайн

И-эххх!

В дымном тамбуре купейного вагона я с какой-то жадной силой захотел тех твердых, холодящих рот пряников. Я почувствовал их вкус. Их шершавую, отваливающуюся глазурь. И отвернулся к темному окну. А когда принял прежнее положение, увидел перед собой молодого футболиста Паганини, колупающего пачку сигарет «Кэмел».

«Сивка-бурка, вещая каурка, встань передо мной, как конь перед…» Тьфу… Забыл, перед чем конь должен вставать.

Красавец Паганини улыбался мне. Он вроде бы извинялся за что-то. За что?

Я вспомнил. По-настоящему его звали Вадим.

– Вадим, – тронул я его за локоть, – ты мне нравишься. Ты не похож на быка.

Он застыл. Словно его фотографировали на паспорт.

– Знаешь ли ты футболиста Эдуарда Стрельцова?..

Он, наверное, знал. Но был безмолвен. Вадим вежливо пускал сигаретный дым в сторону, в угол тамбура. И улыбался.

– А ведь он того… Говорят, изнасиловал английскую принцессу. За что потом и мотал срок… – Это я ему сообщаю о знаменитости.

Вадим дунул дымом в другую сторону. Улыбка его дрогнула, но осталась висеть в сизых, дымных волосах.

– Врут, скорее всего, – добавил я. – Но Эдик был художником футбола. Ты ведь тоже талант?

Вадим не потупился. Он продолжал выдувать кольца.

Неожиданно его лицо, разрезанное струями думы, побелело. И он согнулся. У ног плеснуло. Ох ты!

Паганини блевал… Слезы-сопли… Я отпятился, пролепетав что-то. Футболист всхлипнул, полез в карман, достал платок.

– Отец, – дернул он носом, мокрые щеки дрожали. – Батя, ты смотри…

– Чего смотри?

– Батяня, блин, прошу…

Господи, я становлюсь равнодушным к чужим терзаниям.

– Я всё уберу. Отец, я бухой. Если Терпогосов узнает, отец…

Он тыкался об меня то одним плечом, то другим, словно я был мячом, который надо немедля запулить в ворота. Мне стало жалко парня. Я погладил Вадима по плечу.

– Сейчас, – пообещал я Вадиму, – разыщу проводницу. Заплатим. И все будет нормалек.

Он кивнул.

Я поспешил в другой конец вагона. К проводникам.

На мой стук никто не ответил. Я осторожно подвинул дверь. И увидел: на клетчатом одеяле лежало нечто похожее на мужчину. Кукла мужчины. Модель для сборки. Я потер глаза. Мерзкий испуг лизнул позвоночник. И ударил в ноги. Модель. Манекен. Отдельно – руки, отдельно ноги, отдельно – майка с четкой белой надписью на темном «Salehard».

Фу ты! Оказалось: серая простынь, сросшаяся с темнотой, прикрывала половинку мужика, создавая иллюзию раздробленности. Взяв себя в руки, я никак не мог разбудить того, чье жилистое плечо я лицезрел в дверную щель. Толкал его в бок, свистел в ухо. Щипал. Попытался отыскать где-нибудь рядом ведро с тряпкой. Ведра с тряпкой не было ни за шторкой, там висели узкие женские трусы, ни под буфетом, осыпанном серыми чаинками.

Я вернулся в тамбур. Паганини исчез. А зловонная лужа растеклась еще шире.

Я побрел в свое купе. Пусть как хотят…

Паганини тихо жался в уголке за столом и пил чай. Рядом, задирая белозубые рты, ржали его товарищи – медные кукурузины. Ржали, и все. Без смысла. Они бросили выпивать, есть – ржали, словно это такая же потребность, как есть и пить.

Хор неожиданно прервался. В светлом проеме качалась, растопырив ноги, толстая женщина в форменном кителе. Она была похожа на раздутую букву «Ф». Это – другая проводница, не та мелкоглазая, знакомая, с которой мы отыскали японскую куклу-тренажер.

«Ф» грозилась привести начальника поезда и начальника футболистов.

– Кто набезобразничал, пусть берет и белку, и свисток!

Корявая «Ф», ухват, так грозно шутила.

– Приведу начальника поезда.

В углу я отчетливо услышал слово «Терпогосов».

Красавец Паганини взглянул на меня. Я, или это мне показалось, увидел в его глазах мольбу.

– Кто это сделал? – «Ф» превращалась в букву «Б». В памятник с простертой рукой.

– Мамочка, я знаю, кто вам навалил!.. Воттт, – откинулся на спинку вагонного дивана самый старший из них с вывалившейся челюстью.

Два его друга восторженно ржанули.

– Воттт!

Я посмотрел на одаренного футболиста. Его лицо опять перевернулось. Белое. Негатив лица. Секунда – и хлынет блевотина.

– Зикхайль! – почему-то выкрикнул я, как в старых фильмах про фашистов. – Это сделал я.

– Хенде хох! – как в детстве. В игре.

Я поднял руки.

Из буквы «Ф» вышел воздух. Она почему-то подобрела.

– Ну вот, а с виду такой порядочный. Бери ведро, совок, тряпку. Айда!

Белка и свисток. Ведро и тряпка. Я пошел, ощущая какое-то незнакомое волнение. Я ведь оказался сильнее этого стального футболиста, надежды российского футбола.

Проводница топталась рядом на кривых стертых каблуках. – Свое убирать не так… – Она не находила слов. – Свое не воняет.

Я ехал не швырять блевотину по линолеуму, а за чертовым пальцем.

«Найду, найду!» – весело пело во мне.

Я осознал цель своей поездки. Не так уж она и глупа.

Я мчусь за чертовым пальцем!

Отчего я вбил себе в голову такую мысль? Отчего? Да вот получил письмецо от своего забытого товарища, от Володи Махова. Он писал, что село наше почти все вымерло. Кто уехал в город, кто спился, умер. Кто – в дурдом попал. А кто руки на себя наложил. И упомянул между делом, что сельские домики – бесхозные. Их заселяют таджики. Володя называл их «персами». «В том числе, – писал Мохов, – семья персов заняла и вашу избу». Больно тогда ударило это письмо. Я вспомнил свою избу, покосившуюся еще тогда, лет двадцать назад. Как она держится? Печку, на которой я срисовывал в шестьдесят первом году новые, гладкие деньги… Рамы с фотокарточками. Родственники. Почти все в испуге. Там, в раме, сфотографированная мной же корова Субботка. Ее я снял фотоаппаратом «Смена» по просьбе бабушки. Баба пускала слезу, а я радовался, щелкал «Сменой». «Секир башка» – так звучала выдержка «от руки».

Почему наше село называли Вязовкой? Вязы?.. Не росли здесь вязы. В дедушкиной мастерской, во дворе, как чудесное чудо – токарный станок с большим, тяжелым деревянным маховиком. Сыромятный шкив.

И там, в моей Вязовке, персы?!

Они теперь всюду.

А я так хотел научиться вытачивать солонки!

Но более всего мне жаль было отдавать персам пустяк: чертов палец.

Этот палец находился в носке валенка-чесанка. Голенище этого сапога забито кознами для маскировки. Сам валенок сунул я уже взрослым, студентом, в угол пустого ларя. А ларь мостился рядом с токарным станком, в дедушкиной мастерской. В столярке.

Столяркой теперь почему-то называют столярные изделия.

Я сказал тамбурным стенам: «Запомните, милостивые государи! То, что когда-то мы вытвердили в детстве, всегда – чистая правда. О том, что владельцы чертового пальца счастливчики, в селе нашем знал всяк. Тот, кто отыщет палец, найдет и исполнение желаний. Тот будет сыт, пьян, и нос у счастливчика будет всегда в табаке».

А палец – элементарен. Небесный компостер. Удар молнии в песчаную почву мгновенно производит из песка этакое веретенце. На дедовом станке не выточишь.