Чтение онлайн

У меня куча вопросов, но не уверена, что получу на них ответы. И я уж точно их не заслуживаю.

— Я хочу есть, — говорит Сев, поглаживая кота, который лежит на столе и слизывает с печенья глазурь. И не дожидаясь, пока кто-нибудь ее остановит, Сев берет это печенье и съедает его.

Я не знаю, кто недоволен больше — Бэррон или кот, чье печенье слопал ребенок.

— Я отвезу девочек к своему отцу, — произносит наконец Бэррон, и в его голосе слышны нотки, которых я раньше не слышала.

Кэмдин упирает руки в бедра.

— Я хочу испечь печенье! — она держит формочку для печенья в виде оленьих рогов, который откуда-то вытащила, когда мы вошли в дом. — Ты сказал, что мы будем печь печенье.

Лицо Бэррона немного смягчается.

— Мы испечём его сегодня вечером, — он наклоняется и целует ее в лоб, а затем подает ей куртку. — Мне нужно поговорить с Кейси, а бабушка Ли приготовила для вас особое угощение.

— Не хочу я угощенья, — говорит Сев, плюхнувшись на пол у его ног. Ведьминская шляпа, которую она носила все утро, спадает у нее с головы. — Я хочу писюньки.

Я изо всех сил борюсь со смехом из-за того, как она произнесла «печеньки», но сдерживаю себя, зная, что сейчас всем не до смеха.

— Надо говорить «печеньки»! — орет в ответ Камден, витающее в воздухе напряжение доходит и до нее.

Сев пинает ногой сестру.

— Я так и сказала! — кричит она, и вслед за этим раздаются надрывные рыдания.

Все на взводе, и девочки теперь этим подпитываются. Одна плачет, другая по неизвестным ей причинам злится на своего отца.

— Нет! Ты сказала «писюньки». Такого слова даже нет!

— Господи Иисусе! — стонет Бэррон, проводя руками по лицу. — У бабушки Ли тоже есть печеньки. А теперь вставайте и тащите свои задницы в грузовик, — предупреждает он, глядя на девочек.

Они почти сразу подчиняются. Черт, даже я подумываю о том, что мне стоит забраться в грузовик.

И вот тогда Бэррон впервые поднимает на меня глаза с тех пор, как зашел в дом. Я оцениваю его реакцию. Жду. В пяти шагах от него жмусь к холодильнику, у которого он впервые меня поцеловал. Бэррон стискивает зубы, сужает глаза. Он подходит ближе, наше дыхание смешивается.

— Тебе лучше быть здесь, когда я вернусь. У меня к тебе много вопросов, — его голос — едва слышное шипение, но в нем звучит предупреждение.

Я сглатываю. В прямом смысле слова. Пытаюсь ему ответить и чуть не захлебываюсь собственной слюной. Мне снова нечем дышать. Слова испаряются. Что это были за слова? Что я собиралась сказать? Что я заставила его поверить, что ворвалась в его жизнь?

Эта часть была правдой. Я не знала, где именно он живет в Амарилло.

Это была судьба, так ведь?

Я открываю рот, чтобы ответить, но тут же замолкаю, когда брови Бэррона взлетают вверх в молчаливом предупреждении — в приказе заткнуться.

Я смотрю, как Бэррон уводит девочек, полностью готовая к тому, что вижу их последний раз. А что, если так? Позволит он мне с ними попрощаться? У меня душа уходит в пятки, и я ненавижу это чувство. Мне даже не нравится кататься на американских горках, так что я и это чувство — мы друг другу не нравимся. Я хочу убежать, спрятаться от выражения его лица, но не могу. Я заварила эту кашу. Поэтому должна встретиться с ним лицом к лицу и все объяснить.

Какого черта я решила, что остаться — это хорошая идея? Ах, да. Потому что мне было страшно. В штате Карнатака на юго-западе Индии новорожденных выбрасывают из окна на импровизированное одеяло с высоты в тридцать футов, чтобы привлечь внимание толпы. Это не очень хорошая идея.

Три недели скрывать от Бэррона нашу связь с Тарой было реально плохой идеей.

Я идиотка. Чертовски тупая идиотка, и меня следовало бы выбросить из окна.

Осознание этого поражает меня, как пуля в сердце. И тогда я разражаюсь рыданиями. Я знаю, что не имею права жалеть себя за свои поступки, но это не заглушает боль.

Через двадцать минут я слышу, как к дому подъезжает грузовик Бэррона. В ожидании его я нервно мечусь по кухне. Бэррон входит в дом и бросает ключи на кухонную стойку. Я готовлюсь к словам, которые наверняка услышу, потому что заслужила их, и они причинят боль. Но ничего не приходит. Ни гнева. Ни криков. Вообще… никакой реакции.

Бэррон делает ровный, контролируемый вдох.

— Ты осталась. Хм. Я был уверен, что ты уйдешь.

— Куда мне идти? Стопануть лошадь? — с сарказмом говорю я, потому что жутко нервничаю, а когда я нервничаю, то становлюсь саркастичной.

Бэррон ничего не отвечает. Ни слова, только смотрит, да, этого достаточно, чтобы у меня похолодела кровь. Чтобы я была готова умолять его трахнуть меня на этой кухонной стойке. Срань господня. Почему этот взгляд такой чертовски горячий? Привяжи меня к своей кровати. Сделай своей заложницей. Излей на меня весь свой гнев.

«Кейси, нет».

Скажи что-нибудь. Объяснись.

— Прости, — поспешно говорю я. — Я могу уйти. Я не…Прости, что я ничего не сказала.

Бэррон поднимает руку, качает головой и показывает на холодильник.

Хорошо. Что это значит? Я замечаю, что его рука в крови.

— Боже мой, твоя рука.

— Все в порядке.

Бэррон проходит мимо меня и открывает дверцу холодильника. Дотянувшись до стоящего в морозилке Southern Comfort (прим. пер. марка ликера), он откручивает крышку и подносит бутылку к губам. Наши взгляды встречаются. Сделав прямо из бутылки два глотка, он ставит ее на стойку. Бэррон удивительно… расслаблен. Я пытаюсь расшифровать выражение его лица, сжатые губы, его дыхание, все это, но не могу. Правда в том, что я не очень хорошо знаю этого парня. Может, он один из тех, кто скрывает свои эмоции, а затем срывается на тебе, когда меньше всего этого ждешь. Таким был мой отец.

Прикусив губу, я тереблю рукава своего свитера, думая, получится ли у меня задушить себя ими и больше не чувствовать эту боль.

— Ты, наверное, очень на меня злишься.

— Я не злюсь, — шепчет Бэррон, уставившись на бутылку и покачивая головой

Он смотрит мне в глаза, его губы сжаты в тонкую линию.

— Ладно, я злюсь. Но мне любопытно… ты знала, когда тут появилась?

— Кто ты такой? Технически нет. Но о тебе я знала.

Я смотрю на него, и он смотрит мне в глаза. Я сажусь рядом с ним и начинаю объяснять.