Когда нам семнадцать…
Шрифт:
— Ну как?
Пышная шевелюра режиссера делает наклон вперед.
— Значит, доволен, — определяет Ольга.
Скоро конец спектакля. Стрелка стенных часов подходит к десяти. На лице Ольги оживление, ей нравится спектакль. Только почему она так старательно обходит меня взглядом? Даже поворачиваясь к Тоне, Ольга словно испытывает какую-то неловкость. Понимаю, Тоня рассказала ей о нашей встрече с ее отчимом.
Меня же мучает совесть: я что-то знаю, в чем-то подозреваю совершенно незнакомого мне человека, но, если спросить, что я знаю о Бойко точного, верного, — ничего. Даже Павлу об этом сказать неудобно. Вызвать на откровенность Ольгу? А что она, в сущности, знает? Она сказала Тоне, что сожгла дневник. Заводских парней — Антона и Семку — голыми руками, видать, не возьмешь: стреляные ребята. Вовка выяснил: нефть на завод поступала, и ее, действительно, качали целые сутки. А вентиля про запас проверить не грех, вытечет топливо — дизельная станет. На Тоню нападали, уж это верно, но они ли — Антон и Семка, трудно сказать. Почему вот только Антон с такой неприязнью смотрел на вертлявого Семку? И их разговор тогда насчет «хозяина»… Нет, все это не так просто!
Со сцены Доносится знакомый голос:
«Незнамов. Надо, брат Шмага, пользоваться случаем. Не всегда нас с тобой приглашают в порядочное общество, не всегда обращаются с нами по-человечески. Ведь мы здесь такие же гости, как и все.
Шмага. Да, это не то, что у какого-нибудь „его степенства“, где каждый подобный вечер кончается непременно тем, что хозяина бить приходится, уж без этого никак обойтись нельзя.
Незнамов. Да, здесь нам хорошо! А ведь мы с тобой ведем себя не очень прилично и, того гляди, скандал произведем. То есть скандал не скандал, а какой-нибудь гадости от нас ожидать можно.
Шмага. Похоже на то. Что ж делать-то? Из своей шкуры не вылезешь».
— Именно: «Что ж делать-то!» — Голова режиссера делает наклон к башне-прическе Марии Павловны. — Шмага ваш просто великолепен!
— Вы слышали, что сказал режиссер о Вовке? — Глаза Ольги вспыхнули, и она с волнением посмотрела на меня…
После спектакля мы с Игорем пошли провожать девушек. Как бы читая мои мысли, Тоня сказала:
— Удивляюсь, почему так спокойно ведет себя Маклаков! Ведь над карикатурой в газете вся школа хохочет.
— А ну его, этого Маклакова! — задумчиво отмахнулась Ольга. — Поговорим лучше о другом. Может быть, этот спектакль откроет Вовке путь в театр? Пора пришла нам всем окончательно решать, кем быть.
— Вовка в театр не пойдет, — возразил Игорь. — Он до сих пор всё о Чукотке, о героических делах мечтает.
— А если его опять не возьмут туда?
— Как же, он заявление в ЦК комсомола написал. А ты, Оля, свой путь выбрала? — спросил я.
— Я? — Ольга грустно улыбнулась.
— Конечно. Ты же так любишь литературу!
— Да, люблю. Но я все же сомневаюсь, — Ольга ускорила шаг. — Говорят, в нашу школу по приглашению Ковборина скоро придут педологи.
— Кто, кто? — переспросил Игорь.
— Педологи. Это студенты-практиканты педагогического института под руководством ассистента. И вот они должны нам помочь разобраться в путях нашей жизни. Максим Петрович посмеивается: «Педология — это наука в кавычках. Они всех вас зачислят в дефективные…»
— Так и сказал?
— Слово в слово.
— «Имперфектус», «Кульпатос», «Дедекус»! — расхохотался Игорь.
Когда подошли к дому Минских и Тоня поднялась с Ольгой, чтобы взять у нее забытую книгу, Игорь спросил меня:
— А кем, Лешка, ты все же хочешь стать? Полярником? Инженером? Или, может быть… поэтом? У нас ведь давно на этот счет не было разговора.
Я спросил в свою очередь Игоря о том же самом. Он признался, что мечта работать на Севере стала у него как-то бледнеть, гаснуть.
— Я люблю, Лешка, конструировать, понимаешь? И с каждым днем убеждаюсь в этом все тверже. Смущает одно: смогу ли только работать на заводе, на производстве. Там дисциплина, борьба за план и все такое прочее. А мне бы, понимаешь, сидеть за чертежным столом и конструировать все: радиоприемники, подводные лодки…
— Водяные лыжи, — подсказал я.
— Нет, этот этап уже пройден… Ну, а ты что думаешь?
Я сказал, что самое правильное следовать все же совету Павла: закончить технический институт и отправляться работать хоть на север, хоть на юг.
— Лучше на север, — добавил я.
— Странно, — удивился Игорь. — Значит, ты после всех своих колебаний решаешь все же стать инженером?
— Да.
— Странно!
— А что тут странного? — не вытерпел я.
Вместо ответа Игорь снял рукавицу и пальцем начертил на снегу, под фонарем, где мы стояли, два кружочка: один маленький, правильной формы, а другой значительно больший, но с заметной впадиной. Над первым кружком он написал «Мозг Игоря», над вторым — «Мозг Алексея». Проделав все это с таинственным видом, Игорь начал читать мне лекцию о том, что голова у него хотя и поменьше моей, но устроена правильно, а моя голова выделяется объемом, но имеет дефект и потому для инженерной работы не годится. Дефект состоит в том, что я пишу стихи.
— Только ты, пожалуйста, не волнуйся, — успокоил меня друг. — Тут ничего не сделаешь. Мой долг высказать тебе напрямик все свои сомнения.
— Уж не педолог ли ты? — обозлился я, вспомнив разговор с Ольгой.
— Что ты! Я ни о каких педологах, кроме Ковборина, слыхом не слыхивал!
Выбежала из калитки Тоня и перебила наш разговор.
— Вы чего как петухи? — рассмеялась она и вдруг умолкла. Навстречу нам неторопливо шагал Ваня Лазарев.
— Здравствуй! Ты откуда? — спросила его Тоня.
Ваня кивнул головой и ускорил шаг, стремясь пройти мимо.
— Почему в школу не ходишь? — Тоня ухватилась за шахматную доску, торчавшую у Лазарева под мышкой. — В шахматисты-профессионалы записался?
— А вам-то что? — Ваня остановился и исподлобья посмотрел на нас.
— Пожалуйста, не гляди тигром! Ты пропускаешь уроки.
— Поздно учить взялась.
Запахнув свою рваную шубейку, Ваня почти побежал от нас.
— А ну-ка, догоним его!
Ваня отмалчивался, когда, окружив его, мы шли по улице. Не сговариваясь, все ввалились с ним в барак, где жили Лазаревы. Потоптавшись у дверей, Ваня пропустил нас в комнату.
Здесь было грязно и неуютно. Посредине комнаты — стол с немытой посудой. На свободном конце стола лежали открытая тетрадь и учебник по шахматам. Вдоль стен стояли неприбранные кровати. Топилась плита, заставленная котелками и ведрами, из поддувала ее вылетал удушливый дымок. На табурете у плиты сидела русоголовая девочка лет шести.
— Мать дома? — спросил я.
— В больнице, — тоненьким голоском ответила девочка.
— А Василий?
— В ночной, на работе, — буркнул Ваня.
— Ну вот, а ты молчал! — укоризненно покачала головой Тоня. Осмотревшись, она спросила: — Где у вас вода и ведра?
— Зачем тебе?
— Разве в такой грязи можно жить!
— Э, нет! — замахал руками хозяин квартиры. — Я сам могу!
— А без тебя мы не обойдемся. Принеси-ка с Игорем воды, — распорядилась Тоня. — А ты, Леша, займись плитой.
Найдя ведра, Игорь выбежал в коридор. За ним вышел растерянный Ваня. Тоня тем временем подхватила на руки его сестренку и заходила по комнате.