Чтение онлайн

Двор замер, словно попав под действие ледяного заклятья. Воздух наэлектризовался, густой и тяжёлый, предвещая бурю. Две сестры, застывшие в смертельном противостоянии, представляли собой разительный контраст: одна — с бешеным, неистовым взглядом, из которого словно сыпались искры ярости; другая — с лицом ледяной фурии, на котором читалась не просто злость, а холодная, безжалостная решимость. Их руки, сцепившиеся в мёртвой хватке, были белы от напряжения.

За их спинами, подобно грозным теням, застыли воины с обнажёнными мечами. Клинки ловили скупой солнечный свет, отбрасывая на землю острые, зловещие блики. На периферии, словно испуганные мыши, жались перепуганные слуги, боящиеся пошевелиться.

— Отпусти, — прошипела вторая госпожа, и в её голосе не было ничего человеческого — лишь шипящая, животная злоба.

— Сяофэн, — голос Тан Лань прозвучал низко и опасно, словно предгрозовой гул, — ты скоро захлебнёшься в собственной желчи и яде.

Её слова, оброненные с ледяной, безжалостной точностью, повисли в наэлектризованном воздухе. Пальцы Тан Лань сжали запястье сестры ещё сильнее, заставляя ту непроизвольно ахнуть от боли.

— Вздумала руку на меня поднять, — продолжила она, и в её глазах вспыхнул холодный, стальной огонь. — Это была твоя первая и последняя ошибка.

Она отпустила захват с таким внезапным презрением, будто отбрасывала не человека, а нечто гадкое и нечистое. Сяофэн, пошатнувшись, отступила, потирая покрасневшее, онемевшее запястье. Её ярость сменилась животным страхом перед внезапно обнажившейся силой сестры.

— Сегодня я тебя прощаю, — произнесла Тан Лань, и её голос вновь приобрёл ледяную, неумолимую гладкость. Она выпрямилась во весь рост, и в её осанке появилось нечто от той самой первой госпожи, чей авторитет всегда был неоспорим. — Но запомни мои слова. В следующий раз, если твоя рука поднимется на меня, я не просто остановлю её. А сломаю. Без сожалений и без лишних слов.

Она повернулась к ней спиной, демонстративно прекращая разговор, и этот жест был унизительнее любой пощёчины.

Сяофэн громко выдохнула. Она поняла с кристальной, унизительной ясностью — в этой публичной схватке она проиграла. Грубо, безапелляционно и на глазах у всей челяди.

— Ты думаешь, твоё шаткое положение спасёт покровительство клана Линьюэ? — прошипела она, её изящные ноздри раздувались от бессильной ярости. Она выпалила название рода покойной матери Тан Лань, бросая его как последнее, отравленное оскорбление, и, резко развернувшись, поспешно ретировалась, увлекая за собой свою свиту, словно унося с собой вихрь собственного бессильного гнева.

Тишина, наступившая после её ухода, была густой, тяжёлой и оглушительной. Воздух, ещё секунду назад дрожавший от ярости, теперь звенел напряжённым безмолвием.

Тан Лань медленно перевела взгляд на Цуй Хуа. Та стояла чуть поодаль, опустив глаза с образцовым подобострастием, но по едва заметной, предательской дрожи в уголках сжатых губ, по напряжённой линии плеч было ясно — она впитала каждое слово, каждый намёк, как губка. Она всё запомнила, запечатлела в своей цепкой памяти.

«Обязательно доложит своей истинной хозяйке, — с холодной, безошибочной уверенностью подумала Тан Лань, чувствуя, как в душе застывает новый лёд. — Слово в слово. И особенно про клан Линьюэ, хотя может и не всё…». Осознание этого было горьким, но не неожиданным. Просто ещё одна битва в этой бесконечной войне, но война — всё ещё продолжалась.

— Всё хорошо, — громко, с усилием над собой произнесла госпожа, заставляя голос звучать ровно и властно, перекрывая звенящую тишину. — Занимайтесь своими делами.

Слуги, перепуганные и ошеломлённые разыгравшейся на их глазах сценой, медленно, нехотя, стали расходиться, бросая на госпожу тревожные, полные недоумения взгляды.

Тан Лань обернулась к своиму защитнику. Её взгляд, искавший опоры, упал на Лу Синя.

Он стоял, всё ещё сжимая рукоять меча мёртвой хваткой. Его лицо… на его лице читалась не просто ярость. Это была первобытная, свирепая ярость зверя, защищающего свою территорию. Та, что копилась в нём годами унижений, боли и ненависти и лишь ждала подходящего повода для выхода. Его глаза, обычно скрытые тенью шлема или опущенными веками, теперь горели холодным, обжигающим огнём, устремлённым в пустоту, куда удалилась Сяофэн. В них не было ничего человеческого — лишь чистая, необузданная ярость.

Как она посмела? — бушевало у него внутри, смывая все остальные мысли. Как эта жалкая, ядовитая тварь посмела поднять руку на неё?

Образ занесённой для удара руки Сяофэн слился в его воспалённом сознании с другим, выжженным в памяти образом — с образом его младшей сестры. С её маленькой, беззащитной рукой, которую он так и не смог удержать. Да, у Лу Синя была сестра. Младшая, единственная родная душа, оставшаяся после смерти матери. И её тоже отняли. И тоже здесь, в этих проклятых стенах. И снова он стоял и смотрел, как на того, кто ему дорог, поднимают руку. И снова эта рука не опустилась лишь чудом. Старая рана разверзлась с новой силой, смешав прошлое и настоящее в один клубок бессильного гнева и животного желания защитить.

Да, у Лу Синя была сестра. Младшая, единственная родная душа, оставшаяся у него после трагической гибели матери. Её звали Лу Яо. Имя её означало «нефритовая яшма», и она была столь же прекрасной и чистой, как этот камень. Лу Яо была тихой, доброй девушкой с глазами, полными безмятежной глубины, и пальцами, умевшими вышивать такие невероятные, живые узоры, что казалось, они вот-вот сойдут с шелка.

Именно её, Лу Яо, несколько лет назад с напускной милостью забрали во дворец в качестве одной из служанок — преподнесли это как «высокую награду» за верную службу их покойного отца Империи. Лу Синь, тогда ещё молодой и полный наивных надежд, даже гордился, думая, что это шанс для сестры обрести лучшую долю, вырваться из бедности.

Но служить она попала не куда-нибудь, а прямиком в змеиное логово — к Тан Сяофэн.

Через полгода Лу Яо вернули домой. Не на своих ногах, а в простом, грубо сколоченном деревянном ящике, пахнущем дешёвой известью. Официальная причина, озвученная бесстрастным евнухом, — «внезапная болезнь, повлёкшая скоропостижную кончину». Но Лу Синь, с каменным лицом принимая остывшее тело сестры, увидел. Увидел тонкие, жестокие следы верёвок на её изящных запястьях. Увидел тёмные, багровые синяки под глазами, которые не скрыл даже толстый слой свинцовых белил. А позже, одна из других служанок, рискуя собственной жизнью, выследила его и, плача, прошептала ему правду, от которой мир перевернулся: Сяофэн, в припадке ярости из-за испорченного платья (которое она сама же и порвала в приступе гнева), жестоко избила его сестру плетью. Слабое от природы сердце Лу Яо не выдержало пытки и унижения.

Императорская семья, разумеется, покрыла инцидент. Семье Лу Синя выплатили жалкие гроши «в утешение» и приказали забыть, как забывают о соринке, попавшей в глаз и выброшенной прочь. С этого дня в душе Лу Синя умерла последняя надежда и родилась та самая, всепоглощающая, леденящая ненависть, что стала его верной спутницей и смыслом существования.

Сяофэн для Лу Синя никогда не была просто надменной, испорченной принцессой. Она была воплощением самого чёрного зла, живым олицетворением несправедливости и жестокости, убийцей его сестры. В его чёрном, выстраданном плане мести она занимала своё, особое место — вторую цель, следующую непосредственно за Тан Лань, которую он считал главной виновницей своих бед.

И теперь эта самая убийца, эта тварь, вновь посмела поднять руку. Но на этот раз — не на беззащитную служанку, а на ту, кого он… кого он теперь, по странному, необъяснимому стечению обстоятельств, был обязан защищать. Ярость, слепая и всепоглощающая, слепила его, сжигала изнутри белым, немым пламенем. Она была такой сильной, что он физически ощущал её вкус на языке — вкус меди и пепла.

Он видел не просто оскорблённую госпожу, чью честь он должен был оберегать по долгу службы. Нет. Сквозь пелену гнева ему мерещилось иное. Он видел, как призрак его сестры, хрупкой и невинной Лу Яо, снова стоит перед своим мучителем, снова подвергается унижению и насилию. Занесённая рука Сяофэн была той самой плетью, что оборвала жизнь Лу Яо. А лицо Тан Лань, на мгновение искажённое болью и гневом, наложилось в его сознании на бледное, застывшее в предсмертной муке лицо его сестры.