Чтение онлайн

Он сделал шаг вперёд. Не как стражник к госпоже. Как мужчина к женщине. Его движение было лишено обычной сдержанности, в нём читалась лишь необузданная потребность. Он притянул её к себе — не грубо, но властно, — и его руки обвили её стан, прижимая к своей груди, где бешено стучало сердце, выбивая ритм их общей, безумной тайны.

И прежде чем она успела опомниться, понять, осознать всю невозможность происходящего, он склонился и поймал её губы своими.

Это был не нежный, вопрошающий поцелуй. Это было жаркое, отчаянное признание. Поцелуй, в котором было всё: и накопившаяся годами боль одиночества, и ярость против судьбы, разлучающая их, и сладкая, мучительная нежность, которую он так тщательно скрывал. Он целовал её так, словно это был их первый и последний поцелуй, словно завтра их не станет, словно он пытался вобрать в себя самую её душу, чтобы унести её с собой в небытие.

Тан Лань замерла, сначала от шока, затем — от нахлынувшей волны чувств, столь же сильных и всепоглощающих. Мир с его фестивалем, масками, опасностями — всё расплылось, исчезло. Остался лишь он — его запах стали и ночного ветра, твёрдость его объятий, жар его губ. И в её сердце, вопреки всем доводам разума, вопреки страхам и сомнениям, расцвела одна-единственная, ослепительная и горькая правда: она любила его. Любила того, кого не должна была любить. И в этом поцелуе не было прошлого и будущего. Был лишь настоящий миг, украденный у самой судьбы.

Тишина между ними была густой и звонкой, как натянутая струна, наполненной невысказанными словами, пониманием чужой боли и тяжёлыми тайнами, которые они скрывали друг от друга. Мерцающие фонарики отбрасывали тёплый, дрожащий свет на их лица, стирая на миг границы между госпожой и стражем, принцессой и мстителем, человеком прошлого и будущего, оставляя только их мужчину и женщину, нашедших хрупкое утешение в присутствии друг друга.

И в этот самый миг, когда мир сузился до пространства между двумя сердцами, из густой тени между праздничными палатками что-то шевельнулось.

Великий Праздник Весны, мгновение назад сиявший огнями и звонкий смехом, в одно мгновение обратился в кромешный ад.

Сначала был лишь оглушительный грохот и треск ломающихся прилавков. Потом — леденящий душу, многоголосый шип, от которого кровь стыла в жилах.

Тень ожила, сгустилась и вырвалась наружу с шипящим звуком, похожим на рвущийся шёлк. Это не был человек. Это было воплощение древнего кошмара.

Из мрака выползло нечто.

На миг воцарилась оглушительная тишина, полная непонимания и ужаса. Кто-то замер с лепёшкой на полпути ко рту. Кто-то выпустил из рук купленного бумажного фонарика.

А потом раздался первый крик. Нечеловеческий, пронзительный, полный чистейшего животного страха. И этого было достаточно.

Толпа взорвалась.

Людское море, ещё секунду назад неторопливое и весёлое, превратилось в бушующий поток паники. Больше не было ни господ, ни слуг, ни богатых, ни бедных — все были равны перед лицом древнего ужаса. Люди сшибали друг друга с ног, давя расписные сладости и глиняные игрушки, бежали, не разбирая дороги, сбиваясь в кучки и расталкивая всех на своём пути.

— Демон! Девятиглавый змей! Сянлю! — неслось отовсюду, тону в общем хаосе.

Торговцы, забыв о своём товаре, с дикими глазами бросали лотки и кидались в ближайшие переулки. Дети, оторванные от родителей, рыдали, их голоса терялись в оглушительном рёве толпы. Женщины, спотыкаясь о длинные юбки, падали, и по ним, не останавливаясь, бежали другие, обезумевшие от страха.

Воздух, ещё недавно сладкий от пряностей и персиков, наполнился пылью, гарью от опрокинутых жаровен и кислым запахом человеческого пота и ужаса. Алые фонарики, символ праздника, теперь, раскачиваясь под напором бегущей толпы, отбрасывали на стены сумасшедшие, пляшущие тени, превращая улицу в подобие дантова круга.

Была лишь одна цель — бежать. Бежать прочь от этого места, от этого чудовища, от этого кошмара, внезапно свалившегося на голову. И в этом всепоглощающем страхе никто уже не видел тёмной фигуры с алыми глазами, вступившей в бой со змеем. Им было не до того. Они спасали свои жизни.

Гигантское, чешуйчатое тело, цвета гниющей бронзы и запёкшейся крови, извивалось, с грохотом сноя лотки и опрокидывая палатки. Над этим чудовищным туловищем, на змеиных шеях, колыхались девять голов. Их пасти разевались, обнажая ряды кинжалообразных клыков, с которых капала ядовитая слизь, шипящая на камнях мостовой. Восемнадцать глаз — узких, вертикальных зрачков, горящих ярко-жёлтым, ядовитым светом — уставились в одну точку. На Тан Лань.

Это был Сянлю*. Девятиглавый змей, пожиратель душ, тень из самых тёмных легенд. Его шипение слилось воедино, превратившись в леденящий душу, многоголосый хор, полный ненависти и голода. Он не просто напал. Он пришёл. Пришёл именно за ней.

Одна из голов, самая крупная, рванулась вперёд с молниеносной скоростью, её пасть, пахнущая смертью и разложением, распахнулась, чтобы сомкнуться вокруг её хрупкой фигуры. Воздух взревел.

Время замерло. Гигантская пасть, усеянная кинжалами-клыками и источающая смрад смерти, уже смыкалась вокруг Тан Лань. Казалось, спасения нет.

Лу Синь рванулся вперёд не как человек, а как сгусток чистой, яростной воли. Он встал между ней и чудовищем, подставив под удар собственное тело. Острая, как бритва, челюсть змея с грохотом сомкнулась на его плече, прошивая плоть и кость. Но он даже не дрогнул. Его рука, словно тиски, впилась в челюсть твари, не давая ей двинуться дальше, к беззащитной Тан Лань. Кровь тёмной струйкой потекла по его униформе.

— Нет… — прошептала Тан Лань, застыв в ужасе.

И тогда с Лу Синем начало твориться нечто невозможное.

Из раны на его плече, вместо крови, повалил густой, чёрный дым, пахнущий пеплом и озоном. По его коже поползли трещины, из которых прорывался адский багровый свет. Воздух вокруг него заколебался, зазвенел, наполнился свистом рассекаемой энергии.

— Отойди! — его голос прозвучал уже иначе — низко, гулко, словно набат, разносящийся по пустоши.

Он выпрямился во весь рост, и его человеческая оболочка начала рушиться. Одежда и плоть испарялись, как утренний туман, обнажая истинную сущность. Тело его окуталось клубящейся тьмой, сквозь которую проступали очертания могучего демонического облика. Из дымки, словно тлеющие угли, проступили черты лица — острее, жесточе, прекраснее и ужаснее прежнего. А глаза… его глаза вспыхнули двумя кровавыми алыми звёздами, полными древней, нечеловеческой ярости.

Он преобразился.

Сянлю на мгновение отступил, почуяв силу, равную себе. Но ярость взяли верх. Все девять голов с оглушительным рёвом устремились на него.

И начался танец смерти.

Лу Синь — нет, уже Цан Синь в своей истинной форме — оттолкнулся от земли с такой силой, что брусчатка под ним треснула. Он не бежал — он парил, перемещаясь в воздухе со скоростью мысли, оставляя за собой шлейф из пепла и багровых искр. Его клинок, который мгновение назад был обычной сталью, теперь пылал алым пламенем, оставляя в воздухе светящиеся шрамы.