Чтение онлайн

— Передай это придворному евнуху, — сказала Тан Лань, протягивая свёрнутый и опечатанный каплей сургуча листок. Голос её не допускал возражений. — Пусть немедленно доставит главе клана Линьюэ. Лично в руки. Жду ответа к полудню.

Сяо Вэй взяла послание, её сердце забилось от предвкушения. Что-то менялось! Госпожа не просто поправилась — она действовала! Она снова была у руля.

Тан Лань подошла к окну, раздвинула штору и смотрела куда-то вдаль, на просыпающийся дворец. В её ясных глазах отражались первые лучи солнца и холодная, безжалостная решимость.

Сначала разворошу это гнездо, — пронеслось в её голове с железной чёткостью. Расчищу путь. А потом займусь всем остальным.

Сяо Вэй почти выпорхнула из покоев, переполненная ликующим волнением, которое пульсировало в ней, как птица в клетке. Её лицо, ещё недавно заплаканное и бледное, теперь сияло, и она едва не пропела приказ госпожи.

Выскочив в сумрачный коридор, она едва не столкнулась с грудью Лу Синя. Рядом, как всегда, высился Ван Широнг. Оба стража смотрели на неё с нескрываемым удивлением, привыкнув за неделю видеть её лишь с опухшими от слёз глазами и выражением безысходности.

И в этот самый миг дверь покоев снова распахнулась — не спеша и величаво, а с энергичным, уверенным движением.

На пороге появилась сама Тан Лань.

Она стояла, изящно опираясь на косяк, и её фигура, ещё недавно казавшаяся такой хрупкой, теперь излучала скрытую силу. Но главное — это были её глаза. Они сияли озорным, почти дерзким огнём, в котором плескалась непокорная воля и живой, острый ум. Широко улыбнувшись, она окинула взглядом своих изумлённых стражей — оценивающе, насмешливо, с лёгким вызовом — и произнесла голосом, звонким и полным неожиданной силы:

— Держитесь, родственнички. С сегодняшнего дня правила игры меняются.

И тогда её взгляд — ясный, бездонный — скользнул по Лу Синю. Не со страхом. Не с ненавистью или отвращением. А с той самой ослепительной, открытой улыбкой, что когда-то сводила его с ума, заставляя забыть о долге и мести. В её глазах не было и тени ужаса или слабости. Была лишь обжигающая уверенность и какая-то сокровенная, дразнящая тайна, спрятанная в глубине зрачков.

Лу Синь замер, словно вкопанный, не в силах пошевелиться или сделать вдох. Его мир, ещё вчера перевёрнутый с ног на голову её страхом и его болью, снова сделал резкий, головокружительный поворот. Перед ним была не жертва, не испуганная затворница и не измождённая страдалица. Перед ним была правительница, холодным, ясным умом оценившая ситуацию и принявшая важное, судьбоносное решение. И она смотрела на него так, будто между ними не было той леденящей душу ночной сцены, будто её крик и его отчаяние были всего лишь дурным сном, рассеявшимся с первыми лучами солнца. Это было одновременно и облегчением, и новой, ещё более сложной загадкой.

Небольшие, уже весенние, кружевные снежинки, последние вздохи уходящей зимы, медленно танцевали в морозном воздухе, словно крошечные хрустальные балерины. Они застревали в сине-чёрных волосах Тан Лань, таяли на её ресницах, ложились на плечи тёмного, отороченного мехом платья. Она сидела на холодной каменной скамейке в застывшем саду, беззаботно покачивая ножкой, затянутой в тонкий шелк, и с детским любопытством пыталась поймать снежинки на ладонь, чтобы разглядеть их уникальный, мимолётный узор.

Рядом, вытянувшись в струнку, стоял Ван Широнг. Его поза, напряжённая и собранная, выражала готовность в любой миг броситься в бой с любой воображаемой угрозой, будь то сосулька, сорвавшаяся с крыши, или внезапно нагрянувший придворный.

Лу Синь держался поодаль, в тени голой сливы. Его взгляд, тёмный и неотрывный, был прикован к ней. Он наблюдал за каждой её чертой, за каждой игрой света в её глазах, за этой новой, пугающей своей естественностью лёгкостью. И в его груди, под униформой, клокотала мучительная смесь из ослепительной надежды и леденящего страха. Она снова улыбается. Снова смотрит на мир с интересом. Но что скрывается за этой безмятежностью? Он страстно желал подойти, нарушить эту дистанцию, коснуться её щеки, стереть с неё ту самую снежинку, ощутить под пальцами тепло её кожи и убедиться, что это не мираж, не хрупкая иллюзия, которую он сам себе создал. Но он боялся. Боялся одним неверным движением, одним взглядом спугнуть этот едва установившийся, хрупкий мир.

И в этот миг она посмотрела на него. Не украдкой, не краем глаза, а прямо, повернув голову и встретив его взгляд открыто, без страха и укора. И в её глазах не было следов вчерашнего изнможения. Была лишь та самая, знакомая ему теперь, светлая лёгкость, смешанная с лёгкой, задумчивой глубиной, словно она разгадывала не снежинки, а его собственную, запутанную душу.

И в его собственном сердце что-то дрогнуло, сжалось и отозвалось болезненным, но бесконечно сладким эхом. Это был взгляд, который он боялся никогда больше не увидеть.

А Тан Лань, не отводя от него глаз, мысленно, про себя, произнесла с холодной, стальной решимостью, тщательно спрятанной за внешней беззаботностью:

Я с тебя теперь глаз не спущу, повелитель демонов.

Во внутренний двор, нарушая утреннюю идиллию, запыхавшись, вбежал молодой евнух, его лицо было бледно от волнения.

— Ваше высочество! Глава клана Линьюэ, господин Линь Цзян, прибыл по вашему зову!

Едва он вымолвил это, как в сад тяжёлой, уверенной поступью, словно входя в собственные владения, вошёл сам патриарх. Линь Цзян был мужчиной в солидных годах, с седыми висками и лицом, словно высеченным из гранита — жёстким, непроницаемым, с суровыми складками у рта и на лбу, говорящими о годах безраздельной власти. От него буквально веяло холодной, неоспоримой силой и нескрываемым, презрительным напряжением. Он даже не удостоил её полноценного поклона, лишь слегка, с едва заметным высокомерием, склонил голову, давая понять своё истинное положение.

Тан Лань медленно, с невозмутимым спокойствием, поднялась со скамьи. На её лице расцвела широкая, почти дерзкая улыбка, но Линь Цзян не дал ей и слова произнести.

— Тан Лань! — его голос, низкий и резкий, как удар бича, громко прозвучал в морозном воздухе, нарушая утреннюю тишину. Он размахивал перед собой тем самым листом бумаги, будто это была улика. — Доколе?! Доколе клан Линьюэ будет терпеть твои безрассудные выходки и унижения? Это письмо… оно переходит все границы разумного! Род Линьюэ отказался от вас и не станет покрывать ваши безумства!

Девушка лишь улыбнулась ещё шире, её глаза блестели холодным аметистовым огнём.

— Я знаю, дорогой дядюшка. Я же и написала вам в том самом письме, что отпускаю вас и весь ваш род в цепкие лапы Императрицы с чистым и совершенно спокойным сердцем. Вы свободны.

Мужчина напрягся, его надменная маска дрогнула, сменившись настороженностью.

— С чего вы взяли, что Императрица имеет какое-то отношение к нашему клану? — прозвучало резко, но в его голосе уже слышались первые нотки неуверенности.