Когда она сказала да
Шрифт:
Он выхватил из кармана кружева.
— Надень это!
Она презрительно пожала плечами.
— Ни за что! Это испортит линию лифа!
Рен шагнул к ней. Ближе. Еще ближе. Больше он не испытывал ревности. Все, чего он хотел, — повалить ее на диван и поцелуями стереть с губ понимающую улыбку. Стереть шутливый тон с языка, заполнив ее рот своей плотью, натягивавшей перед брюк.
Калли не отступила. Не отступила, пока он не вынул из жилетного кармана жемчужину, которую она отдала ему за первый вальс.
— Открой рот.
Глава 26
— Не посмеешь, — прошипела она.
Он коснулся жемчужиной ее губ.
— Открой рот.
Она нервно облизнула губы и встревоженно глянула в сторону бального зала, отделенного от ниши тонкой занавесью.
Может, он действительно зашел слишком далеко? Она не хочет…
Но тут их взгляды встретились. Ее глаза пылали. О да! Она хотела.
Его губы дернулись в улыбке.
Она открыла рот.
Он положил жемчужину ей на язык, наклонился и прошептал:
— Не двигайся, не издавай ни звука. Что бы ни случилось, ты не должна реагировать.
Она сжала жемчужину в губах, но не кивнула. И посмотрела в сторону. С таким же успехом она могла быть выточена из камня. Идеальная статуя Богини Весны.
Прекрасно.
Рен уронил трость на ковер и поднес к ее лифу отрезок кружева. Собственно говоря, он хотел только заставить Калли замолчать, пока приводит ее в приличный вид, но молчаливая покорность жены воспламенила кровь. Как всегда.
Рен медленно засунул кружево за вырез платья. Оно тоже было прозрачным, с таким тонким рисунком, что почти не закрывало сосков, норовивших выглянуть из-за выреза. Он спрятал их, при этом покатав между пальцами.
Они мгновенно затвердели, как затвердела его плоть. Мятежные розовые кончики продолжали рваться наружу, словно умоляя его о ласке. Стоило слегка их потянуть, чтобы они снова показались на свет. Нагнувшись, он принялся ласкать сосок, обводя его языком. А потом стал играть с маленьким влажным бутоном, пощипывая его и втягивая в рот второй.
Потом продолжал тянуть и сжимать соски, наблюдая за лицом Калли. Оно оставалось бесстрастным, но она ничего не могла поделать с участившимся дыханием. Он продолжал нежно щипать и перекатывать нежные холмики соблазнительной плоти.
— По ту сторону занавеси, леди Портер, собралось не меньше сотни человек. И все гадают, куда вы подевались. В любой момент кто-то может отдернуть покров и обнаружить вас в этом постыдном состоянии.
Он сильнее ущипнул сосок, глядя в ее каменное лицо. Еще сильнее. Она тихо охнула, не отводя глаз от точки за его левым плечом.
Он снова вытащил отрезок кружева и медленно провел по ее закаменевшим чувствительным соскам. Ее веки слегка дрогнули, и Рен ощутил, как по ней прошёл озноб вожделения.
— Заведи руки за спину.
Она не пошевелилась. Никакой реакции, как он и требовал. Поэтому он зашел за спину, отвел ее руки назад и обмотал кружевом. Сначала он хотел так и оставить тонкие путы, чтобы их можно было снять в любой момент.
Но темный прилив желания и жажды обладания уже поднялся в нем, и он затянул тугой узел. Она беспомощна и полуобнажена на собственном балу!
Вожделение становилось нестерпимым.
Она принадлежит ему.
Ему!
Одинокие годы, необходимость скрываться, подлое предательство превратили обычные мужские желания в нечто кипящее в глубине. Он не просто хотел ее. Он требовал! Должен иметь ее, иметь рядом, владеть и сделать так, чтобы она это знала.
Поэтому он связал ее и высвободил груди из тугого лифа. Прижал к стене ниши и припал к соскам. Жесткие руки тискали мягкую плоть, пока у Калли не перехватило дыхание. Он втянул ее в рот, нетерпеливо покусывая, алчно пожирая заживо.
Но этого оказалось недостаточно. Он хотел больше, намного больше. Если бы он мог вобрать ее в себя и оставить там навсегда, то и этого было бы недостаточно.
А она?
Он снова взглянул ей в лицо, по-прежнему замкнутое и отчужденное, но щеки ее горели, глаза блестели, а дыхание было прерывистым. Она возбуждена не меньше него.
Взять ее прямо здесь, распять на диване, и черт с ним, с платьем, черт с ним, с балом. Заставить ее вопить в десяти шагах от гостей?
ДА!
Или прижать к стене, заставить обхватить ногами его бедра, обнять связанными руками шею, стиснуть мягкую попку, пока он врывается в нее?
ДА.
Нет.
Она находится под влиянием момента, она изнемогает от вожделения. Она все позволит. И даже будет наслаждаться… сейчас. Но что будет потом, когда она предстанет перед возмущенными гостями в растерзанном виде, и все поймут, чем она только что занималась?
Он зарылся лицом в мягкую восхитительную грудь и попытался взять себя в руки. Она хотела его. Ее сердце билось под его ухом. Он ощущал теплый соленый аромат ее страсти, пробивавшийся сквозь платье.
Духи Калли сводили его с ума, вызывая воспоминания о вкусе ее тела. О жарком, мягком, влажном лоне.
Она стояла неподвижно. Ждала.
Всего лишь попробовать, отведать ее на вкус…
Он опустился на колени перед предметом своего желания и поднял зеленые юбки.
Калли прижалась голыми плечами к прохладной штукатурке стены и переплела пальцы. Это все, что она могла сделать, чтобы подавить голодный трепет, наплывавший на нее, как волны прибоя.
Ее соски пульсировали, все больше затвердевая в прохладном воздухе, наливались кровью и набухали над смятым шелком лифа.
О, как коварно он связал ее, поднял на темную вершину искушения и покорности, и все это во время первого бала!
И все же его притяжение, куда более сильное, чем скрученные канаты господства и подчинения, и желание, исходившее от самой ее кожи, удерживали ее на месте, удерживали в неподвижности, снова оставляли в его руках.
Взгляд Калли был устремлен на лучик света, сиявший сквозь дырочку в занавеске, но она уже давно ослепла. Связанные руки были неподвижны, ибо то, что он делал в маленьком темном пространстве, нельзя было назвать игрой.