Чтение онлайн

— Никогда бы на тебя не подумал. От земли не видать, а таких дел натворил. Еще говорят, хозяева погребального мира с директором крематория разного поля ягоды. И венки продают недорого. На покойниках не наживаются. Никогда бы на тебя не подумал. Вставайте, верно говорят, не суди людей по наружности. Вставайте, верно говорят, повинную голову не рубят. Вставайте, ночь на дворе, ступайте домой спать. И жена твоя давеча отправила к нам Няньняня с чашкой бодрящего чая от дремы и снобродства.

И мы с отцом вставали.

Шли к следующему дому.

А потом к следующему дому.

Хозяина того дома звали Гу Хунбао. Гу Хунбао был немного старше моего отца. Немного выше моего отца. И чашку, которую я оставил у ворот пятого дедушки, мать велела отнести Гу Хунбао. Надо было отнести. Передать Гу Хунбао знак ее доброго участия. Но я не успел. И поставил чашку на перекрестке, у ворот пятого дедушки. И потому все повернулось иначе. Все будто в шутку сделалось серьезно. Серьезнее, чем думал отец. Серьезнее, чем я себе напредставлял. Мы постучали в ворота. Вошли во двор. Увидели посреди двора Гу Хунбао и бухнулись на колени.

— Вы чего, вы чего, Ли Тяньбао, вы чего творите.

Лампы у него во дворе горели ярче яркого. Не знаю, как у Гу Хунбао появились деньги. А только ни с того ни с сего взяли и появились. Появились деньги, чтобы пить и до посинения играть в карты. Чтобы построить трехэтажный дом, облицованный белой керамической плиткой. И дела Гу Хунбао шли лучше некуда, Гу Хунбао катался в своих делах точно сыр в масле. И в ярком масляном свете фонарей было видно, что двери его дома железные и красные с золотыми и серебряными узорами. А окна забраны ажурными стальными решетками, покрытыми зеленой краской. Во дворе росли цветы и торчала целая клумба с цветами. А в новеньком гараже с черепичной крышей стояла черная машина. И мы с отцом упали на колени напротив нового гаража. Упали коленями на бетонную площадку. Вдохнули запах спиртного, пропитавший Гу Хунбао с головы до ног. И отец, вдыхая запах спиртного, повинился перед Гу Хунбао и признался, что доносил в крема торий. Рассказал, как терзался совестью, как мучился виной, как давно хотел во всем признаться, как полтора десятка лет маялся, но так и не решился прийти.

— А нынешней ночью весь город спит, весь город снобродит, и у меня нынче в голове то темно, то светло, то светло, то темно, будто во сне, вот я и пришел.

Пришел во всем признаться.

Пришел попросить прощения.

Поколоти меня, если хочешь.

Выбрани, если хочешь.

Братец Хунбао, поколоти меня и выбрани, я заслужил.

Думал, тем все и кончится. Думал, придется выслушать от Гу Хунбао еще несколько насмешек, еще несколько упреков, тем все и кончится. К тому же мать Гу Хунбао вообще сожгли не по отцову доносу. В крематории без него дознались, что семья Гу устраивает тайные похороны. И катафалк остановился у ворот дома Гу, не успел отец добежать до крематория. Но он все равно сделал работу, пришел в крематорий. И дядя выдал ему в награду двести юаней. И потому отец решил зайти в дом Гу. Повиниться и покаяться. Но не думал, что Гу Хунбао, выслушав его исповедь, возьмет и посинеет лицом. Глаза его возьмут и выкатятся наружу. Он вдруг метнулся к гаражным воротам, схватил дубинку и занес ее над нашими головами.

Твою мать, Ли Тяньбао, так это ты.

Твою бабку, Ли Тяньбао, так это ты.

Ети твою прабабку. Полтора десятка лет прошло, а я той обиды ни как не забуду. Не думал, что ты такого дурака сваляешь, заявишься ко мне в сно бродную ночь и во всем признаешься.

Оказалось, голосок у Гу Хунбао тонкий, как у ба бы. Оказалось, мужчина с бабьим голоском, если его разозлить, становится будто током ударенный. Он прыгал и скакал на месте, размахивая дубинкой, и дубинка подпрыгивала вместе с ним и дрожала в свете фонарей. А дальше дело приняло совсем другой оборот. Точно испуганная лошадь, что несет седока в другую сторону. Когда Гу Хунбао выкрикнул первое ругательство, отец сделался похож на спящего в своей кровати, которого со всей силы треснули по щеке, хотел проснуться, но сон оказался таким крепким, что не дал ему проснуться. Но когда Гу Хунбао провизжал второе ругательство и бросился за дубинкой, отец вдруг вынырнул из сна. Вдруг вытаращил сонные глаза, до той поры прикрытые веками.

— Ох, что же со мной такое. — Так он крикнул и выдернул меня из-под дубинки, которую занес Гу Хунбао. Выдернул из-под дубинки и поспешно отшагнул назад. А потом выставил меня под дубинку, будто щит. — Братец Хунбао, ты что же, правда нас бить собрался. Меня бей, не страшно, но неужто у тебя на ребенка рука поднимется, на твоего племяша Няньняня. Давай. Бей, чего ты. Бей. Коли рука поднимется, до смерти его забей.

И отец толкал меня прямо под дубинку. И крепко держал за плечи, готовый чуть что спрятать за собой.

И я защитил его от дубинки Гу Хунбао. Малолет ством своим одолел Гу Хунбао с его дубинкой. Я страшно испугался. Растерялся. Струсил. Переполошился. Кожа на голове и на теле разом покрылась потом, пот ручьями стекал с лица. Но когда Гу Хунбао увидел, что отец толкает меня под дубинку, его дубинка застыла в воздухе. И весь он застыл. И в ту секунду отец его победил. Явью победил сон.

— Братец Хунбао, я сейчас с тобой во сне говорил. Чего во сне не наплетешь. Тебе самому часто случается выпить, а что по пьяни говорил, на трезвую голову разве скажешь. Даже в суде пьяные и снобродные слова не имеют силы. Пьяные и сно-броды — вроде помешанных, так разве можно верить словам сноброда. Разве можно верить моим словам.

И Гу Хунбао оцепенел. Оцепенел на том самом месте, где мы с отцом стояли на коленях. Занесенная над нашими головами дубинка обмякла и застыла в воздухе. Не знаю, о чем он думал. Может, о том, как любит напиться вдрабадан, а может, о том, как это странно — видеть сны, как странно — снобродить. Впился глазами в лицо отца. Впился глазами в мои глаза. Словно хотел понять, спит мой отец или все-таки не спит. Снобродит в сонном снобродстве или бдит недреманным бдением. Но как ни крути, а синева на его лице поблекла. Как ни крути, а лицо его тоже сделалось отупелым. И занесенная над нами дубинка мягко опустилась. Но мой отец боялся снова прогневать Гу Хунбао. Стоило дубинке обмякнуть, и он потащил меня прочь, за ворота. Быстрыми, быстрыми шагами. Словно хотел сбежать. Хотел удрать и сбежать.

— Как же меня угораздило заснуть, проснуться и снова заснуть. И снова заснобродить. Меня изб и ли, а я все равно заснул, все равно заснобродил, — говорил отец сам себе. Бормотал себе под нос. Быстро шагнул за ворота, обернулся и прокричал вышедшему следом хозяину: — Гу Хунбао, сноброда слушать нельзя, ты не бери в голову, что я там наболтал. Сейчас мать Ян Гуанчжу с восточного конца улицы пошла искать своего мужа, который полтора десятка лет как помер, утонула в протоке, и я понес ее труп домой. А как принес домой, возьми и скажи Ян Гуанчжу, будто и мать его погубил, и отца с бабкой.

Сам посуди, если б я погубил его мать и отца с бабкой, стал бы признаваться.

Посмотри на меня, под силу мне трех человек на тот свет отправить.

Слышал меня, Гу Хунбао, и не забудь, кто тебя относил на закорках домой, когда ты пьяным на улице валялся.

Ложись спать, Гу Хунбао. А что твою мать увезли в крематорий и сожгли, я здесь ни при чем, так и знай. Просто сам до сих пор гадаю, кто у нас на такое сподобился, а нынче заснобродил и впросонках себя оговорил.

Ступай домой. И не забудь, моя мать тоже хотела в земле лежать, да только я стукача испугался и отнес ее на закорках в крематорий.

Стоя посреди улицы, мой отец много всего наговорил Гу Хунбао. Стоя в воротах, Гу Хунбао растерянно слушал все, что наговорил ему мой отец. Словно только что протрезвел, а теперь стоит и вспоминает сказанное и сделанное по пьяни. Вот так все и было. Так все и происходило. Такой и была та ночь. Мириады событий от начала и до конца жизни. Только что отец спал, а Гу Хунбао был пьяным. А теперь он протрезвел. А отец проснулся. И оба перестали быть такими, как были до этого. И начали говорить и слушать, запутывая все еще больше, чтобы стало совсем не разобрать, где черное, а где белое, где правда, а где ложь.