Чтение онлайн

Наконец Маршан извинился и вернулся к Приме. Снова появилась Пейсли и опять уселась на сиденье напротив Тада. Он заметил, что она еще не подходила к Приме. Только к нему.

— Анри сказал мне передать вам это. Это ваш обновленный маршрут. — Она сунула ему черную папку, украшенную логотипом «Маршан».

Тад был знаком с расписанием. Большую часть следующего месяца ему и Хмурой Приме будут хорошо платить за то, чтобы они путешествовали по стране, продвигая бренд. В конце концов, они вернутся к тому, с чего начали, в Чикаго. Пока Тад возьмет двухнедельный перерыв, Прима должна будет репетировать постановку «Аиды» в Чикагской муниципальной опере. В воскресенье вечером после премьеры «Хронометры Маршана» спонсируют благотворительный гала-концерт совместно с муниципалитетом. После этого обязательства Тада заканчиваются.

— Я оставила на первой странице свой номер, — как бы между прочим заметила Пейсли. — Пишите мне в любое время. Любое.

— Ладно.

Он ответил коротко — почти грубо — но нужно было пресечь это в зародыше, прежде чем дело зайдет дальше. У Тада и так достаточно трудностей, связанных с Примой, и ему не хотелось никаких осложнений от помощницы Анри. Кроме того, он не увлекался двадцатиоднолетками с тех пор, как ему исполнилось двадцать два.

Пейсли откинула длинные волосы.

— Я серьезно. Хочу, чтобы вы знали, что можете рассчитывать на меня.

— Идет.

Тад снова надел гарнитуру. Наконец она поняла намек и оставила его в покое. Он задремал под Чета Бейкера (Известный джазовый трубач — Прим. пер.).

Все еще в темных очках Прима сидела в противоположном углу лимузина, прислонившись виском к окну. До сих пор единственным знаком общения, которым она обменялась с Тадом, был неприкрытый враждебный взгляд с ее стороны, когда они вышли из самолета. Пальцы Пейсли бегали по телефону, она скорее переписывалась с подружками, чем выполняла какую-либо работу. Анри тоже висел на своем мобильнике, ведя оживленную беседу. Так как познания Тада во французском простирались лишь до способности прочесть меню, он не мог разобрать, о чем шла речь. Однако Прима поняла. Она открыла глаза и махнула рукой.

— C'est impossible (Это невозможно — фр.), Анри.

То, как она произнесла имя Маршана… выталкивая горловое «Ау-ри». Когда Тад произнес это имя, вся его энергия ушла на то, чтобы просто выдать «а» и «н». Никаких грассирующих звуков.

Их последующий обмен репликами не внес ясность для Тада о том, что именно было таким «о-посс-ии-бль», но когда они подъехали к отелю, «Ау-ри» просветил его.

— У нас небольшое изменение в расписании. Нужно провести сегодняшние интервью сразу после того, как мы зарегистрируемся. Неудобство, конечно, но такие вещи случаются, и я уверен, что ты понимаешь.

Не прошло и десяти минут, как его и Приму со следующими по пятам Анри и Пейсли уже проводили в президентский номер отеля. Помимо роскошной гостиной, в люксе имелись столовая, кухня, рояль и большие французские двери, которые выходили на широкую террасу. На большом журнальном столике в центре гостиной стояли тарелки с пирожными и разнообразные бутылки вина и минеральной воды.

— У вас есть несколько минут, чтобы привести себя в порядок, прежде чем прибудут репортеры, — предупредил Анри. — Пейсли их доставит.

Пейсли приняла раздраженный вид, как будто сопровождение репортеров не входило в ее должностные обязанности. Анри, казалось, ничего не замечал. Или, может, заметил и притворился, что не видит.

Прима исчезла в ванной. Пока Анри еще раз проверил закуски, приготовленные для репортеров, Тад вышел на выложенную плиткой террасу, чтобы полюбоваться видом на Верблюжью гору. Если бы только он проводил этот промоушн с рок-звездой, а не с заносчивой оперной певицей. Следующие четыре недели растянулись перед ним, как бесконечная дорога, ведущая в никуда.

В ванной «заносчивая оперная певица» прислонилась к закрытой двери, зажмурила глаза и попыталась заставить себя дышать. Не-вы-но-си-мо. Вынужденное путешествие в компании с таким животным, как Тад Оуэнс, стало последним бедствием в череде катастроф последних нескольких недель. Несмотря ни на что, она не позволит ему увидеть в ней какое-либо проявление слабости, любой уязвимости, которое, по его мнению, он мог бы использовать.

Знай она заранее, что произойдет, даже бы не подумала подписывать этот контракт с Маршаном. Она ни разу в жизни не отказывалась от контрактов, но не могла представить, как выдержит следующй месяц. Улыбаться. Вести беседу. Быть приятной. И следить за тем, чтобы никогда не оставаться с Оуэнсом наедине.

В кармане завибрировал телефон. Оливия сняла солнцезащитные очки и посмотрела на экран. Это Рэйчел проверяла ее. Рэйчел, дорогая, верная подруга, которая понимала ее, как никто другой. Не ответив на звонок, Оливия сунула телефон обратно в карман. Она слишком расстроена, не способна сосредоточиться и не готова сейчас говорить с Рэйчел.

Оливия размотала шарф. Прическа была в беспорядке. Наплевать. Вместо того, чтобы поправить волосы, она села на крышку унитаза и закрыла глаза. Весь день у нее в голове звучала «Pour mon ame» Доницетти. Ария из оперы «Дочь полка» с девятью высокими «до» стала образцом для лучших теноров мира. Адам не значился в их числе, что не остановило ее бывшего жениха от попытки исполнить эту партию.

Оливия с усилием заморгала. В фокус попали часы «Каватина3» на ее запястье. Браслет из желтого золота и нержавеющей стали, циферблат цвета слоновой кости с бриллиантовой крошкой вместо цифр. Каватина. Простая мелодия без второй части и повтора. В музыке каватина была прямолинейной и незамысловатой, в отличие от роскошных часов и от ее собственной очень сложной жизни.

Она посмотрела на белый конверт, который утром лежал в почтовом ящике ее квартиры. Он был адресован ей, адрес написан теми же аккуратными печатными буквами, что и первая записка, которую она получила двумя днями ранее. Оливия заставила себя открыть конверт. Руки дрожали.

Всего пять слов. «Ты сделала это со мной».

Подавив всхлип, она разорвала послание на мелкие кусочки и смыла в унитаз.

Пейсли ввела двух репортеров и забилась с телефоном в угол. По иронии судьбы, музыкальный критик оказался большим и мускулистым, а спортивный репортер маленьким и жилистым. Вскоре прибыла редактор раздела светской хроники, женщина средних лет с короткими прилизанными волосами и многочисленным пирсингом в ушах.

Тад еще не встречал представителя прессы, который не ценил бы бесплатную еду. Каждый из мужчин съел пару канноли вместе с полдюжиной лимонного печенья, а редактор светской хроники потягивала бокал шардоне и грызла горсть миндальных орехов. Тад перекинулся со всеми ними светскими фразами, скрывая раздражение тем, что Прима все еще заперта в ванной. Как только он приготовился постучать в дверь и спросить, не плохо ли ей, она соизволила присоединиться к ним.

Прима оставила свой плащ вместе с шарфом и солнцезащитными очками и подошла к репортерам, постукивая туфлями на шпильке, старательно игнорируя Тада. Темные волосы были свернуты в один из тех свободных пучков, которые вместе с синими шпильками делали ее рост почти таким же, как у Тада. У нее была внушительная фигура: широкие плечи, длинная шея, прямая спина, тонкая талия и все это в сочетании с длинными ногами. Она не была ни худой, ни толстой. Скорее... Он искал подходящее слово, но все, что мог придумать, было «устрашающим».