Когда сталкиваются звезды
Шрифт:
Но он предпочитает умереть.
Нож провернулся в ране. Любовь Амнерис превращается в разрушительную силу. Она хочет отомстить и в пламени своей ненависти наблюдает, как его приговаривают к смерти.
Постойте! Подождите! Я верну все обратно. Она кричит. Ее крик сотрясает сцену, обжигает зрителей, эхом разносится по Мичиган-авеню и уносится через озеро в вечность.
Слишком поздно, девочка. Он обречен.
Нет! Вы не можете этого сделать! Он не заслуживает смерти! Она проклинает своего отца, проклинает жрецов. Она затеяла все это и проклинает свою ревность, видя, как ее возлюбленного ведут в склеп, где он будет заживо погребен навечно.
Со своей любовью.
Хотя Амнерис о том было неведомо.
Она падает на его могилу, умоляя о покое. Но она опоздала. Без него ей нет покоя вечно. Занавес.
Браво! Браво! Браво!
Это был триумф.
Позже критики напишут: «Сверкающий лоск легендарного голоса Шор легко переходил от медового пианиссимо к обжигающе яростному фортиссимо».
«Шор блистала, беря удивительно великолепные высокие до-бемоль, на которые осмеливались лишь немногие меццо».
«”A lui vivo, la tomba!" было истинным совершенством».
«Шор замахнулась на роль Амнерис, как мало кто когда-либо осмеливался. эфбязя Спустя десятилетия какой-нибудь старожил скажет молодому поклоннику оперы: ”Ах, если бы вы только могли услышать, как великая Оливия Шор поет Амнерис”».
La Belle Tornade достигла пика своей карьеры. Сделала то, ради чего она жила.
И этого оказалось недостаточно.
Глава 22
Оливия прошествовала сквозь строй приветствующих ее за кулисами гостей, все время надеясь, что вот-вот появится Тад. Она показала лучшее в своей жизни представление и очень хотела разделить с ним успех.
Принесли цветы, в ее гримерку хлынуло еще больше поклонников. В глазах Митчелла Брукса блестели слезы. Серджио обнимал Оливию так крепко, что чуть не сломал ей ребра. И только когда ушел последний гость и она сняла грим, пришлось смириться с фактом, что Тад не придет за кулисы, чтобы с ней повидаться. Появилась Сара, которая переоделась в уличную одежду и смыла грим. Она улизнула от Оливии после того, как в последний раз опустился занавес, и теперь настороженно на нее поглядывала.
— Не злись на меня. Это была его идея.
— Я знаю. Это его последняя версия, как заставить меня петь, стоя на одной ноге.
— Что?
— А, неважно.
Оливия не видела смысла вдаваться в теорию Тада о том, что элитные спортсмены задыхаются под давлением различных психологических блоков. Этот поцелуй дал ей возможность сосредоточиться на чем-то другом, кроме ожидания, пока голос подведет ее. Она была совершенно уверена, что могла бы выступить хорошо и без их махинаций, но не стоит отрицать: вид их двоих, сцепившихся вместе, оказался идеальной картинкой, которую можно было внедрить в ее мозг и заставить представлять себе на сцене. Оливия улыбнулась Саре.
— Надеюсь, ты наслаждалась каждой секундой.
— Ты не расстроилась?
Оливия надела фиолетовую толстовку, в которой ходила в театр.
— Я знаю вас обоих слишком хорошо, чтобы поверить в тот спектакль хотя бы на секунду, но, похоже, он длился дольше, чем необходимо.
Улыбка Сары светилась чистым озорством.
— Тад действительно хорошо целуется.
— И я уверена, что ты тоже. Только больше не пытайся.
Сара прислонилась к дверному косяку.
— Ты убила его сегодня вечером.
— Не я одна.
Сара пела от всего сердца. Никогда еще между ними на сцене так не летели искры.
Сара провела рукой по волосам.
— Он ведь не пришел за кулисы? Наверное, боится, что ты его прикончишь.
— Сомневаюсь.
Тад наверняка знал, что она раскусит его представление, и вовсе не страх возмездия удерживал его.
— Странный ты человек, Оливия, — сказала Сара. — Любая другая на твоем месте сейчас выцарапала бы мне глаза.
Оливия улыбнулась:
— Я знаю своих друзей.
Сара сунула руки в карманы куртки.
— Я позвонила сестрам Адама и рассказала им все.
— Представляю, какой это был нелегкий разговор.
— Им нужно было узнать правду. Может, теперь они смогут начать жить своей жизнью.
Оливия обняла ее.
— Ты хороший человек, Сара Мабунда.
— Ты тоже, Оливия Шор.
После того как Сара ушла, Оливия собрала свои вещи. Тад злился, но все же достаточно заботился о ней, чтобы устроить то, что устроил. Она поколебалась, а затем написала ему.
«Я не купилась ни на секунду».
«Не думал, что выгорит, но попробовать стоило. И Сара горячая штучка».
«Верно подмечено. И спасибо вам».
«Да пожалуйста».
«Я на пути домой. Встретимся там?»
«Нет».
Выходя из театра, Оливия ждала от него продолжения, но не дождалась. Вернувшись в свою квартиру, она попыталась еще раз.
«Ты спишь?»
«Спал».
«Мы можем поговорить?»
«Нет. И я выключаю телефон».
Оливия спала ужасно. Проснувшись на следующее утро, она даже не удосужилась прочитать отзывы: и так знала, насколько хороши они с Сарой. Ничьё мнение не имело значения. Ей нужно было увидеть Тада.
«Мне надо поговорить с тобой».
«Я не готов к этому».
«Я умолять не буду».
«Нет нужды. Я блокирую тебя».
Он блокировал ее?
Нет!
Оливия оделась во все черное, чтобы показать ему, что настроилась серьезно, и направилась к его квартире, только чтобы столкнуться с еще одним препятствием — человек за стойкой явно ее игнорировал. Консьерж напоминал ей сопливого Рэйфа Файнса.
— Его нет дома, мисс Шор.
— Он сказал, куда направляется?
Консьерж таращился на нее из-за изгиба стойки.
— Нет.
— Вы знаете, когда он вернется?
— Нет.
— Когда он ушел?
Он взглянул на часы, как будто опаздывал на встречу.
— Нам запрещено разглашать информацию о жильцах.
— Я понимаю. Но мы с мистером Оуэнсом — близкие друзья. Я уверена, что он был бы не против.
— Мне жаль. Но такова наша политика.
На лице консьержа не значилось ни капли сожаления. Он выглядел скорее счастливым — маленький человек, обладающий личной властью над кем-то, кого считал более привилегированным, чем он сам. Оливия его ненавидела. Потому одарила самым испепеляющим взглядом и вышла из вестибюля. Оказавшись на улице, она достала телефон.