Чтение онлайн

– Тогда чахотка никого не щадила – ни молодых, ни старых.

Ларина вздохнула и по-хозяйски поправила немного провисший угол картины. Яна тряхнула головой, отгоняя наваждение.

– Милена Евгеньевна, где вы взяли такую прекрасную копию Брюллова?

– Автор здесь. Виктор Олегович Забельский наш заслуженный краевед, экскурсовод, писатель, художник.

Мужчина в джинсах суетливо кивнул, покраснел, отошел к окну.

– Вы сделали невозможное, – восторженно продолжила Яна. – Вы передали ее душу, ее молодость, ее боль. Спасибо большое! Но где же роза?

– Так там и лежит. На круглом столике, – Ларина махнула рукой в сторону портрета.

– Геридон, – тихо сказала Яна и добавила чуть громче. – Геридон – круглый столик на колонне. Изящная вещь, орех. Резьба простовата – дубовые листья, желуди. Вероятнее всего, конец девятнадцатого – начало двадцатого века, Россия. В восемнадцатом веке маленькие ножки у колонны часто делали в виде фигур мавров. По одной из версий так и появилось название столиков. Тогда отвагу мавров воспевали в народных воинственных песнях-геридонах. Все просто.

– Инна, что стоишь! – зашипела Ларина. – Записывай! Хоть что-то интересное людям расскажешь.

Яна склонилась над столешницей. За ее спиной шумно дышали полицейские и сотрудники музея. В воздухе витало нетерпение.

На столике лежала черная салфетка, сложенная в форме сердца. Брошь – роза на длинном стебле – была приколота к ткани под углом. Она, словно витая стрела Амура, врезалась в центр сердца. На месте бутона сидела темно-красная вставка.

– Геннадий Петрович, это бижутерия. Не антиквариат и даже не винтаж. Если разрешите взять в руки, скажу точнее.

– Слава Богу, – выдохнула Ларина.

– Думаю, смысла нет пальчики искать, – решительно заговорил Жуков. – Лишние хлопоты. Откалывайте брошку.

Яна аккуратно взяла сердце и через мгновение уже вертела в руках металлическую розу.

– Точно не ценная? – заволновался Жуков.

– Точно. Мельхиор. Техника скань, она же филигрань. Вставка – стекло с раскраской под яшму. На обратной стороне именник, то есть клеймо завода – восемь ФС.

– Что это значит? – завороженно спросила Инна.

– Сидоровская ювелирная фабрика, 1978 год.

Пухов смотрел на Яну как на богиню. Жуков быстро писал в блокноте.

– Где это? – хором спросили все.

– Костромская область, село Сидорово. Его ювелирным традициям не меньше четырехсот лет.

– Фига себе!

– Пухов, ить-твою, рот закрой! К нам летит пчелиный рой!

– Опять вы меня обижаете, товарищ капитан. Мне же интересно. Она точно не серебряная?

– А разве это не яшма? У меня бусы есть из шариков. Они такие же по виду. Мне их на театральном фестивале в Перми подарили. Я там блистала в роли Раневской.

Ларина закатила глаза и обмахнула лицо невидимым веером.

– Вам обоим говорю нет, – рассмеялась Яна. – Во-первых, с 1972 по 1997 годы на Сидоровской фабрике не работали с серебром, но это и по виду понятно, что брошь из мельхиора. А, во-вторых, в подобных дешевых изделиях никогда не использовали натуральные вставки. Ювелиры умело раскрашивали стекло под полудрагоценные камни. Все просто.

– А что само сердце? – резко спросил Забельский.

– Хороший вопрос, Виктор Олегович. – Это обычная салфетка для сервировки стола. Полулен. Такие сердечки в ресторанах и кафе сворачивают для влюбленных – только красные и розовые, не черные.

– И еще вопрос, – вновь вмешался краевед. – Что сие означает? Кому и зачем нужно было забираться в музей, чтобы подкинуть эти предметы?

– У вас есть идея? – заинтересовался Жуков.

– Да. Только давайте вернемся в зал. Я устал стоять.

Когда все наконец-то устроились, а уборщица, громыхая ведром отправилась намывать коридор, Забельский откашлялся и раскрыл потрепанную толстую тетрадь.

– Это мои записи, – проникновенно начал краевед. – Здесь есть стихотворение Франсуа де Малерба, французского поэта восемнадцатого века. Я зачитаю, с вашего позволения.

Mais elle etait du monde, ou les plus belles choses

Ont le pire destin:

Et Rose elle a vecu ce que vivent les roses,

L’espace d’un matin.

– Виктор Олегович, ваш французский превосходен, – удивилась Яна.

– Я учился в Парижском колледже искусств.

– Фига себе! – едва слышно прошептал Пухов и зажал рот рукой.

– Ну да, ну да, во французской стороне, на чужой планете.

– Да, но я тоже…

Участковый решительно оборвал Яну и грозно посмотрел на краеведа.

– Уважаемый Виктор Олегович, давайте конкретнее. Я не понимаю, что вы сказали, и мне не стыдно в этом признаться.

– Сейчас, сейчас объясню, – зачастил Забельский. – Это четвертая строфа знаменитой оды Малерба «Утешение господину Дюперье по случаю кончины его дочери». В нем поэт сравнивает умершую девушку с увядшей розой. Приведу один из поэтических переводов:

Но она была из мира, где лучшее имеет худшую судьбу:

И Роза, она прожила столько, сколько живут розы, одно утро.

– Что это нам дает? – раздраженно спросил Жуков.

– В июле 1832 года последнюю строчку строфы, узнав о смерти Стефании, написала в своем дневнике ее подруга Александра Россет-Смирнова. «Роза, она прожила столько, сколько живут розы, одно утро». По-французски, конечно, написала.

– Подождите, подождите, – от волнения Яна даже вскочила со стула. – Вы хотите сказать, что преступник подбросил в музей брошку-розу в память о Стефании Радзивилл?

– Именно, – самодовольно ответил Забельский.

– Как романтично! – воскликнула Инна. – Я тоже хочу, чтобы ради меня совершали безумные поступки.

– До или после смерти? – ехидно спросил участковый.

– Вы злой человек, товарищ капитан, – обиделась Инна. – Мужлан.

– А сердце, черное сердце здесь при чем?

Голос Милены Евгеньевны пронзил пространство, затерялся в вышине башенки, вернулся обратно: «сердце, при чем…». Все невольно заслушались.

– Я думаю, это отсыл к болезни Стефании, – задумчиво начал краевед. – Чахотка разрушила ее легкие, сердце умерло, стало черным прахом.