Коготь Харона
Шрифт:
— Как хорошо ты знаком с Джарлакслом?
— Из Бреган Д’эрт? — запнулся Энджрел. — Слышал о нем… немного, — растерявшись от собственного признания, он быстро добавил. — Я сталкивался с ним пару раз.
— Кажется, Джарлаксл всегда даёт толчок интересным начинаниям, — произнес Громф. — Возможно, данный случай не будет исключением.
— Что ты имеешь в виду? — спросил оружейник. — Дом Бэнр помог в этом деле Дому Ксорларрин?
— Ничего подобного. Мать Зиирит действует по своей собственной воле.
— Но мы поспособствовали, направляя эту волю, так?
Громф уклончиво пожал плечами.
— Что тебе известно, архимаг? — потребовал Энджрел.
Громф неторопливо положил череп из драгоценного камня на полку и отошел, чтобы вновь занять место за своим столом. Усевшись, он вернулся к пергаменту и взял перо.
— Я не какой-то там простолюдин! — взорвался Энджрел и грохнул тяжелым сапогом, словно ставя точку в своем заявлении. — Не обращайся со мной таким образом!
Громф посмотрел на него снизу вверх и кивнул.
— И правда, — согласился он, одновременно дотягиваясь до закупоренной пробкой склянки, полной дыма. Поставив её перед собой так, чтобы она оказалась прямо между ним и Энджрелом, он вытащил пробку. Из склянки потянулась струйка дыма. — Ты не простолюдин, — согласился Громф. — Но сейчас ты свободен.
С этими словами Громф дунул на дым, посылая его в сторону Энджрела. Сделав это, он быстро высвободил ряд заклинаний.
Энджрел изумленно воззрился на него, пораженный и обеспокоенный, даже испугавшийся. Он почувствовал, как его сущность, его телесная форма утоньшается и становится менее материальной.
Он попытался заговорить, но было уже слишком поздно. Громф смотрел, как его, словно ветер, неспособный управлять своими перемещениями, уносит прочь из комнаты, затем взмахом руки послал следующий, более сильный порыв воздуха, который не только выдул прочь все, что оставалось от Энджрела, но и захлопнул за ним дверь.
Громф знал, что Энджрел не обретет вновь материальную форму, пока ветер не унесет его достаточно далеко от этой части Дома Бэнр.
Архимаг не думал, что надоедливый оружейник сможет вернуться в ближайшее время. Несмотря на это, Громф нахмурился, представив, какое было бы у Энджрела выражение лица, расскажи он ему другие известные ему маленькие тайны. Ведь в походе Тиаго сопровождал один из самых старых сообщников Громфа, старый дроу по имени Гол’фанин — маг, ставший воином, а затем кузнецом. С собой у него были две бутылки — одна с джинном, а другая с фазовым пауком, — а также проект древнего меча, который веками не давался Гол’фанину из-за того, что тот не мог правильно переплавить драгоценности и металл.
Если судьба экспедиции Ксорларрин сложится так, как и ожидают Громф, Мать Зиирит и Мать Квентл, и, если катаклизм был вызван яростью древнего огненного зверя, то нанесенное Энджрелу оскорбление будет казаться ничтожным по сравнению с тем, что его ждет, когда Тиаго вернется домой.
Эта мысль очень порадовала старого архимага.
Часть I
Старая неприязнь
Я проживаю второе столетие своей жизни, и всё же мне кажется, будто земля под моими ногами — зыбучие пески. Пройдя столько путей, я уверен в себе не больше, чем много десятилетий назад, когда впервые свободным покинул Мензоберранзан — по правде говоря, неуверен даже больше, потому что тогда мои эмоции основывались на чётком ощущении правильного и неправильного, вполне определённом понимании отличий между правдой и ложью.
Возможно, моя уверенность была основана исключительно на отрицательном опыте; когда я осознал истину города Мензоберранзан обо мне, я знал, что не смогу принять, знал, что не найдёт отклика в моём сердце и в душе, и задался вопросом понятия лучшей жизни, лучшего пути. И дело было отнюдь не в том, что я знал, чего хотел, потому что любое подобное понимание возможностей за пределами кокона Мензоберранзана определённо было за гранью моего жизненного опыта.
Но я знал, чего не хочу и что не смогу принять.
Ведомый этим внутренним компасом морали, я проложил свой путь, и моя вера только укреплялась благодаря друзьям, которых я нашёл — родных не по крови, но по духу.
И я прожил жизнь, хорошую жизнь, как мне кажется, с твёрдой верой в правое дело, которая направляла мои клинки. Конечно, бывали времена сомнений, и много ошибок на пути. Рядом оказывались друзья, возвращавшие меня на верный путь, шедшие рядом и поддерживавшие меня, укреплявшие мою веру в то, что общность лучше, чем одиночество, что есть цели более высокие и благородные, нежели простой гедонизм, столь распространённый на моей родине.
Теперь я стал старше.
Теперь, снова, я не знаю.
Потому что обнаружил себя втянутым в конфликт, которого не понимаю, и где обе стороны кажутся мне в равной степени неправыми.
Это не Мифриловый Зал, охраняющий свои владения от мародёрских набегов орков. Это не гарнизон Десяти Городов, отбрасывающий нападения полчищ варваров или сражающийся с монстрами, подчиняющимися Акару Кесселлу. Во всём Фаэруне теперь конфликты, тени, неразбериха и чувство неполной победы. Мир стал темнее, и окружает его темнота, так что могут возникнуть и тёмные законы.
Я тоскую по простоте Долины Ледяного Ветра.
Но здесь, в более заселённых землях, есть Лускан, полный предательства, обмана и необузданной жадности. Боюсь, по всему материку разбросаны сотни таких «Лусканов». В последовавшей суматохе послечумных лет, возвращения Империи Нетерил и возвышения шейдов, равно как и распространения тьмы Царства Теней по всему Фаэруну, такие места не могли остаться не затронутыми. Кто-то видит в хаосе врага, которого необходимо победить и укротить; другие, как я знаю по опыту ранних лет, видят в хаосе возможность для личной выгоды.
По всему Северу разбросаны сотни общин и деревень, жизни чьих обитателей зависят от гарнизонов городов, которые не придут на помощь. В действительности под пятой деспотов и тиранов, или тех же высших капитанов Лускана, все эти селения зачастую становится добычей тех самых городов, которые должны были их защищать.
Здесь, на Севере, есть Много— Стрел, орочье королевство, потом и кровью созданное королём Обольдом на землях Серебряных Пределов в давно забытой войне — хотя даже сейчас, по прошествии целого столетия, Много— Стрел остаётся своего рода испытанием, попыткой создать нечто ранее не виданное и чьи последствия невозможно предсказать. Что сделал король Бруэнор, подписав Соглашение Ущелья Гарумна: положил конец войне или же просто отсрочил начало ещё одной, более страшной?
И подобные заблуждения, подобные вопросы будут возникать, боюсь, всегда.
Но лишь до тех пор, пока я в очередной раз не обнажаю клинки, и это горькая истина о том, кем я стал. Когда в моих руках оружие, немедленно разгорается битва с единственной целью — выжить. Когда-то мою руку направляла более великая цель, которая на деле есть не что иное, как морок, который тоже, подобно всем великим рекам, обратится в пыль, сухой песок.
Я живу на земле со множеством Акаров Кесселлов, но лишь немногие места, похоже, стоят того, чтобы их защищать!
Возможно среди жителей Невервинтера существует такая же величественная защита, которую я чувствовал в Десяти Городах. Но и они находятся в триаде интересов — тэйцев с их полчищами нежити, нетерезов, и других личностей, не менее эгоистичных и безжалостных. Несомненно, не менее несправедливых.
Как мог я позволить втянуть себя в ту пучину, которая грозит поглотить весь Невервинтер? Как мог я сражаться с такой непоколебимой уверенностью в том, что действительно бьюсь за правое дело, ради доброго народа?
Я не могу этого сказать с уверенностью. Не сейчас. Не когда тут замешаны чьи-то тёмные интересы.
Но похоже, что меня более не окружают друзья с такими же устремлениями. Если бы это играло роль только для одного меня, я бы сбежал из этих земель, может, в Серебряные Пределы, где ещё (я надеюсь) сохранилась надежда и чистота помыслов. В Мифриловый Зал или Серебристую Луну, которые всё ещё держатся за идеалы Бруэнора Боевого Молота и леди Аластриэль. А может, и в Глубоководье, до сих пор, словно маяк, озаряющее тьму — где лорды до сих пор восседают в совете на благо собственного города и его жителей.
Но Далию не уговорить уехать. Что-то здесь присутствует, некая старая неприязнь, которая находится далеко за пределами моего понимания. Я последовал с ней за Силорой Салм добровольно, сводя с колдуньей свои счёты, как Далия — свои. И мне придётся пойти до конца, когда я или останусь с ней, или отступлю в сторону, если она не захочет пойти со мной.
Когда Артемис Энтрери упомянул это имя, Херцго Алегни, в Далии поднялся такой гнев, и такая грусть, что она не станет слушать ни о какой другой цели.
Как и не станет слушать о каких-либо задержках, хотя очень скоро нас накроет зимней толщей. Боюсь, никакая буря не замедлит её; никакой снег не будет достаточно глубоким, чтобы упрямая Далия не прошла через него в Невервинтер, туда, куда она должна идти, чтобы найти этого нетерезского лорда, этого Херцго Алегни.
Я считал ее ненависть к Силоре Салм глубокой, но нет, теперь я знаю, она не выдержит сравнения с отвращением Далии к этому тифлингу, военачальнику нетерезов. Она убьет его, так она говорит, и когда я пригрозил оставить ее на произвол судьбы, она и глазом не моргнула, не колебалась, и не особо озаботилась нежными прощаниями.
Таким образом я снова втянут в конфликт, которого не понимаю. Возможно ли найти праведный курс в нём? Есть ли хоть какая-то мера добра и зла между Далией и шадоваром? По словам Энтрери, этот тифлинг — абсолютный зверь, и заслуживает жестокой смерти, и, конечно, репутация Нетерила поддерживает эту идею.
Но неужели я настолько забыл о том, каков мой собственный путь, если готов следовать словам Артемиса Энтрери? Неужели я так долго жил порознь с собственным чувством правоты, правильности, вдали от действительно хороших людей, что всё, в конечном счёте, свелось к этому?
Пески текут под моими ногами. Я обнажаю свои клинки, и в отчаянии боя я буду владеть ими, как делал это всегда. Мои враги не будут знать волнений моего сердца, растерянности из-за того, что передо мной нет чёткого пути морали. Они узнают только укус Ледяной Смерти, вспышку Мерцающего.
Но я буду знать правду.
Интересно, является ли мое нежелание сталкиваться с Алегни отражением недоверия к Далии? Она уверена в выбранном ею курсе — более уверенна, чем я когда-либо видел ее, или кого-то другого, если на то пошло. Даже Бруэнор в его давних поисках ради возвращения Мифрилового Зала не шёл к цели столь решительно. Она убьёт этого тифлинга, или умрёт сама в попытке этого добиться.
Неужели из меня настолько ужасный друг и спутник, раз я не готов идти до конца?
Но я не понимаю. Я не вижу отчётливо путь. Я не знаю, какому благу я служу. Я не сражаюсь в надежде улучшить свой уголок мира.
Я просто сражаюсь.
На стороне Далии, которая интригует меня.
На стороне Артемиса Энтрери, казалось бы.
Может быть, в другом веке я вернусь в Мензоберранзан, но не как враг, не как завоеватель, не для разрушения структур общества, которое считал самыми мерзкими.
Может быть, я вернусь потому, что принадлежу ему.
Всё это — мой собственный страх о потраченной впустую жизни из-за того, что я рождён иным. И весь этот страх, вся эта жизнь порождены наивными недостижимыми идеалами, больше присущими невинному ребёнку, который верит, что есть нечто большее..
Глава 1
Боевая татуировка
Дриззт не встревожился, когда, проснувшись на рассвете, не обнаружил Далии, лежащей рядом с ним в их маленьком лагере. Он знал, где она могла быть. Тёмный эльф пристегнул свой пояс со скимитарами и закинул Тулмарил за плечо, затем быстро спустился по узкой лесной тропке и поднялся по крутому склону, хватаясь за ветки и подтягиваясь от дерева к дереву. Недалеко от вершины этого маленького холма он увидел её, стоящую к нему спиной и спокойно смотрящую вдаль.
Невзирая на холод, а это утро выдалось самым холодным за сезон, на Далии было лишь её одеяло, свободно обёрнутое вокруг и сползшее с одного обнажённого плеча. Дриззт едва ли заметил её одеяние или её замечательную наготу, его взгляд приковали волосы Далии. Прошлой ночью у неё была её стильная и трогательная стрижка до плеч, но теперь она вернула толстую чёрно— Красную косу, которая начиналась высоко на её голове и красиво закручивалась вокруг изящной шеи. Казалось, будто Далия могла становиться совсем другой личностью от одного лишь взмаха волшебного гребня.
Дриззт медленно направился к ней. Сухая ветка хрустнула под его ногой, и от этого лёгкого звука Далия чуть повернула голову, чтобы увидеть его.
Дроу резко остановился, вглядываясь в узор из синих разводов, узор вайдой эльфийки-воительницы. Татуировки так же не было в её облике прошлой ночью. Как будто бы она смягчила собственный образ для постели Дриззта, как будто бы Далия использовала волосы и вайду как отражение своего настроения, или…
Дриззт прищурился. Не отражения её настроения, осознал он, это приманка, это её способ манипулирования своим любовником.
Они поспорили прошлым вечером, и пылкая Далия, с косой и татуировкой, яростно отстаивала свою позицию, своё намерение идти против Алегни.
Но потом она пришла к Дриззту для примирения, уже спокойная, её причёска была нежнее, прелестное лицо было чистым, без узора воительницы. Тогда они не обсуждали Алегни, и ни один из них не лёг спать сердитым на другого.
Дриззт направился к Далии, оглядывая окрестности с западной кромки холма. Он посмотрел вниз на далёкий Невервинтер. Город был скрыт низкой завесой тумана, поднятого холодным воздухом от влажного тепла большой реки.
— Туман скрывает большинство рубцов, — сказал Дриззт, обняв женщину, которая никак не отреагировала на его прикосновение. — Когда-то это был прекрасный город, и, если тэйцы действительно повержены, он будет таким снова.
— С шадоварами, шныряющими по улицам и подворотням? — грубо бросила Далия.
Дриззт не знал, что ответить, поэтому просто чуть сильнее сжал её в объятиях.
— Они в городе, среди жителей, как сказал Баррабус — человек, которого ты называешь Артемис Энтрери, — продолжила Далия.
— Похоже, устойчивое положениесохранялось только из-за большей угрозы со стороны Силоры Салм. Если эта угроза стала меньше, я думаю, что шадовары…
— Когда их главарь умрёт, угроза со стороны шадовар станет меньше, — резко и холодно перебила Далия. — А главарь их умрёт очень скоро.
Дриззт попытался обнять её крепче, но она вырвалась из его объятий. Далия сделала пару шагов в сторону края обрыва и поправила на себе одеяло.
— Время не его союзник, а наш, — сказал Дриззт.